?

Log in

И о «Шерлоке».

Отличная серия. Джону очень идёт седина, а его другу – округлившиеся, но по-прежнему твердокаменные скулы и по-прежнему твёрдое, но уже не такое каменное сердце под неизменно сногсшибательным пальто. И сценарий хорош, и Лондон прекрасен, и все ловушки-подсказки на месте, и опять, опять любимая игра в паззлы; один "Учитель для канарейки" чего стоит, а уж «Не можем же мы арестовать медузу!» - ну, просто бальзам по сердцу….
Но…...
Но.

Видимо, я сбилась с ритма и выпала из обоймы. А может, просто состарилась. А может, просто устала от тотальной вторичности каждой детали и перестала отличать постмодернизм от эпигонства, а игру в аллюзии от плагиата.

Дальше спорно и спойлерно...Collapse )
Пару лет назад я посмотрела всего «Коломбо» – все сезоны, от корки до корки, ничего не пропуская и не проматывая. И всё равно по телевизору нет-нет, да и мелькнёт какая-нибудь совершенно новая, ни разу не виденная мною серия, и это так удивительно и прекрасно, что я прямо не знаю, что и думать. Серия новая, а снималась явно на заре проекта – и Коломбо свеж, как огурец, и «бабетты», клёши и виниловые пластинки на своих местах и на пике моды. А это значит, что и шестидесятые, и семидесятые, братцы мои, никуда не делись, то есть, наоборот, куда-то делись, но всё ещё есть и всё ещё идут, где-то там, за гранью, за невидимой стенкой, и там всё ещё снимают новые серии того же «Коломбо», и они, эти серии, потихоньку просачиваются СЮДА, когда время в очередной раз выходит из пазов и даёт им такую возможность.

Нет, я не хочу туда, я там уже была. Но, чёрт возьми, приятно жить и знать, что эти времена - живы. Не в качестве полуправдивых воспоминаний, сдобренных артефактами с ближайшей барахолки, а в качестве самой что ни на есть живой жизни, только немножко параллельной. Что можно прижаться ухом к стенке и услышать, как там смеются, чокаются с боем добытым чешским хрусталём и всерьёз собираются за пределы Галактики. И что, вероятно, где-то примерно там же, чуть в сторонке, снимают и новые серии старого «Стартрека». И пусть они никогда сюда не просочатся, всё равно – так отрадно думать, что где-нибудь там, за следующей стенкой, молодой коммандер Спок сдержанно жалуется молодому Леонарду Нимою на то, что капитан опять подвесил его шаттл за переднее колесо к потолку кают-компании, и из-за этого все съёмки опять коту под хвост.

Kirk_and_Spock-850x560

Dec. 17th, 2016

- А что делать с депрессией, тебе надо спросить у мозга! – строго сказала мне подруга.
- У чьего? – спросила я, с усилием припоминая, что недавно мне уже давали подобный совет.
- Не придуривайся, - сказала подруга. - У своего, конечно.
- Я спрашивала.
- И что?
- Молчит, проклятый. Или, как обычно: «Я мозг, я не хочу ничего решать, я хочу тихо спать в черепной коробке…»
- Ты просто не знаешь, как спрашивать, - строго сказала мне подруга – У вас с ним, видимо, просто не совпадают фазы активности. Пока ты бодрствуешь, он спит – и наоборот
- Ага. Это как у морской свинки и шиншиллы: свинка – дневное животное, а шиншилла – ночное, поэтому их лучше не держать в одной вольере….
- Ну, насчёт свинок тебе виднее, а насчёт мозга… В общем, тебе надо сосредоточиться перед сном, задать ему все основные вопросы и только потом засыпать. Посмотришь, что он тебе покажет по этому поводу.

Перед сном я, как на грех, так хотела спать, что успела только пробормотать в подушку: «Что делать?» - и тотчас провалилась в шикарный развесистый вестерн, где на фоне волшебных городов и сногсшибательных пейзажей мотылялись туда-сюда всевозможные люди: красные, белые, голубые, зелёные, индейцы, ковбойцы, южане, северяне, бойскауты в шортах цвета хаки и ещё пропасть разного весёлого народа, только успевай сторониться. И все они носились мимо меня, как заведённые, потрясали шашками, кольтами, копьями и разноцветными флагами, и среди них скакал на колченогом розовом пони Чернышевский, ужасно похожий на Дауни-младшего во второй серии «Шерлока Холмса». Он скакал, кричал с акцентом «Чьто дьелать?! Чьто дьелать?» - и палил в воздух с обеих рук из каких-то ракетниц, и в небо летели, расцветая на лету, звёздно-золотые фейерверки. На меня, к счастью, никто не обращал внимания; похоже, я их видела, а они меня – нет. И всё это было до чрезвычайности занятно, хотя и, пожалуй, слишком прямолинейно для издевательства… честно говоря, от собственного мозга я ожидала большей тонкости и менее грубых аллюзий.

И тут я увидела, что на на обочине всего этого цирка сидит старенький, до ужаса картинный китайский монах, смотрит вглубь себя и улыбается в длинную, явно нарисованную тушью бороду. И, увидев его, я очень обрадовалась и поняла, что вот, вот, вот сейчас-то я наконец-то задам ему все свои вопросы – а там уж будь что будет.

И вот я подошла к нему, и он этак благожелательно, как старенький консультант-библиограф, воззарился на меня из-под своих даосских бровей.
- Скажите, вы не знаете, - робея, спросила я, - почему за кадром играют "Шпаги звон, как звон бокала", хотя фильм – определённо американский? И при чём тут Чернышевский? Разве американцы знают Чернышевского?
- А очень просто, - благожелательно ответил мне старенький китайский монах. – У этого фильма два режиссёра, и оба – евреи русского происхождения.
- А-а-а! – сказала я и, совершенно удовлетворённая, проснулась.
-… Ну, как? – сказала мне подруга. – Что тебе сказал мозг?
- Что ты права – нас с ним лучше не держать в одной вольере, - ответила я.
А вечером того же дня, возвращаясь домой с работы, я увидела, как в небо взлетают, расцветая на лету, неописуемой красоты звёздно-золотые фейерверки. И никакие это были не петарды, и никакие не ракетницы, а просто рабочие сваривали трубы на ближайшей стройке.

Nov. 10th, 2016

А знаете, какое ещё есть на свете счастье? Прийти в Планетарий во время школьных каникул. Сразу, с порога, оказываешься по колено в небесах, кишащих галдящими золотыми звёздами. Кто-то, спотыкаясь, волочит за рукав свою шубу, кто-то замирает, распахнув глаза, перед портретом Коперника. И вот уже и ты точно такой же, как они, и, как спящего дракона, гладишь по бугристой спине метеорит, и всплёскиваешь руками при виде хрустально-переливчатой модели фотосинтеза на стене. И смотришь сквозь стекло на медные космические трубы, в которые, судя по их возрасту, был ещё виден лунный город Валлверк, и взбегаешь вверх по лестнице, разрисованной формулами и квадратами – в точности такой, как в какой-нибудь серии «Стартрека».

А потом над тобой медленно гаснет свет, и звёзды в синтетической бездне хихикают, шепчутся и пахнут попкорном. И ты уже не помнишь, что завтра на работу, зато помнишь, что на каникулы вам почти ничего не задано, ну, может, пара упражнений по русскому, плёвое дело, а над головой тем временем загорается белыми контурами Персей, и ты краснеешь и радуешься, что кругом темно, и никто не видит, как ты в него влюблена.
Ещё пару простыней слов вдогонку к предыдущему и - всё. Больше не буду, ей-богу.
Постановка с Юрским шестьдесят девятого года оказалась неожиданно прекрасной.
Нет, не лучше постановки с Хиддлстоном. Отдельно прекрасной, просто так.
Больше всего я боялась, что это будет или захаровский Мюнхгаузен с поправкой на местные реалии - улыбайтесь, господа, пока я буду выпускать вам потроха за то, что вы такие мерзкие и не идеалисты, – или генерал Власов, которого на полпути, как параличом, разбивает раскаянием. Но неожиданно это оказался Кориолан. Взрослый, неприятный, необаятельный и, как и Кориолан Хиддлстона, чертовски живой и понятный.

У Хиддлстона Кориолан не столько заносчив, сколько застенчив и, как всякий реальный пацан, маскирует свою застенчивость под крайней грубостью. Не надо меня чествовать при всех, отвалите, в гробу я видел ваши почести! Что, что? – шрамы вам показывать? Фигассе, а больше вам ничего не показать? На плебеев он смотрит, как заслуженный второгодник на сопливых пятиклашек и выхватывает у них из рук избирательные бюллетени, как выхватывал бы булочки с колбасой. Кориолан Юрского скорее заносчив, чем застенчив, но главное, обо что он с налёта расшибается – это его неприятие социальных ритуалов и прочих замысловатых танцев вокруг простых вещей. В сцене с избирательной кампанией, где ему нужно льстить и угождать массам, он откровенно ломает шута. Хотели цыганочку с выходом? Получите в лучшем виде!

После изгнания Кориолан Хиддлстона последовательно впадает в разные стадии невменяемости, сперва от ярости, потом от ужаса перед тем, что собирается натворить. В лагере перед стенами Рима он сидит уже в состоянии полной окаменелой прострации, потому что ярость прошла, а назад пути нет. И это, ну, очень сильно действует на зрителя, просто невозможно не проникнуться. Кориолан Юрского приходит предлагать свои услуги Авфидию, уже всласть наскитавшись по тамошнему античному бездорожью, сваливается на пороге и дальше говорит и действует на автопилоте, фактически не соображая, что делает и что говорит. А потом, когда усталость не проходит, а сознание возвращается, у него такое лицо, что и ежу понятно - не будет он никого ни жечь, ни резать, ни разносить по кочкам. И это одновременно и сильный, и слабый момент постановки: в спектакле с Хиддлстоном ни герою, ни зрителям до последней минуты не было ясно, в какую сторону того качнёт, а здесь уже всё ясно с самого начала. Всех, кто приходит к нему молить о милосердии, он слушает вполуха, а по-настоящему прислушивается лишь к себе самому, набираясь мужества для того шага, с которым он, пусть неосознанно, но давно определился.

А хорошо в этой постановке то, что Кориолан - не в пустоте. И что окружают его не мэрзкие злые манипуляторы, а обычные человеческие люди, каждый со своей правотой и неправотой. И все они – и простолюдины, ждущие от будущего консула «дружеского привета», и твердокаменная римская мама, и трибуны, понимающие, что на войне этот персонаж хорош, а на государственном посту обернётся сущей катастрофой – все, как один, ужасно хороши и убедительны. Даже Авфидий хорош, хотя больше похож не на военного вождя, а на председателем местного облисполкома. Но, может, оно тут даже и уместно.

- Как ты думаешь, как играл Кориолана Оливье? – спросила меня amarinn уже дома, после спектакля.
- Наверное, в своём фирменном стиле «умри, всё живое», - мечтательно поёжившись, предположила я.
- О! – сказала amarinn и в задумчивости застыла над чашкой.
- Интересно, а МакКеллен как его играл? – коварно спросила я.
- О! – сказала amarinn, и мы обе мечтательно застыли над чашками.

Судя по фотографиям ЭТИХ Кориоланов, мы не ошиблись.
96017-angus-mcbean-print---laurence-olivier-normal

0002

Вот сижу теперь и думаю: хоть бы Доктор в будочке прилетел, что ли, а то ведь записей-то не осталось - ни от того, ни от другого. Жалко, что таких старушек, как я, он в будочке не катает.

А вообще, если кому интересно, загляните сюда, потому что оно интересно:
http://amarinn.livejournal.com/769911.html

Nov. 7th, 2016

- Извини, мы на «Кориолане», - сказала я по телефону подруге.
- Бывает, - посочувствовала подруга. – Ну, ничего, в хорошей компании и «Кориолан» пойдёт.
Компания была хороша, и «Кориолан» проскочил на ура. Ну, да, тот самый, с Хиддлстоном. Не вживую, конечно – в кино.
Честно сказать, больше всего в этой постановке мне понравился Шекспир. Шекспир вообще молодец, а если вдобавок не знать содержания пьесы, то без спойлеров оно заходит исключительно хорошо, до восторженных мурашек и прочих комков в горле.
Всё остальное тоже было ничего, но рядом с Шекспиром выглядело... даже не знаю, как сказать-то.
Нет, Хиддлстон был хорош. Он старался.
Играл.
Сражался.
Ругался.
Плакал.
Безумно красиво опускался на колени, раскидывал руки и подставлял горло вражескому клинку.
В финальном диалоге с матушкой держал шикарную мхатовскую паузу. Представьте, каково было мне - я же единственная во всём зале не знала, что он после этого скажет: «да» или «нет». Прогонит матушку и спалит к чертям проклятый Рим или сжалится над несчастной родиной и пожертвует собой. Ждать, затаив дыхание – чёрт побери, какое давно забытое детское наслаждение! Ах, если бы вот так взять и забыть всего Шекспира – сколько новых ощущений впереди, с ума сойти.

Собственно, постановка, как я понимаю, так и рассчитана в основном на незамутнённое лишним снобизмом восприятие. И по большому счёту это здорово – Шекспир, на котором школьники не будут утыкаться в смартфоны, а будут восторженно ахать. Да и во мне, к примеру, ещё не умерли воспоминания о студийных постановках в полуподвалах где-нибудь на окраинах Тёплого Стана – голая стена, кирпичи, стулья, верёвки, джинсы, кирасы, слёзы, смех, драйв и запах сырой штукатурки. И была, была тут и штукатурка, и шведская стенка, и ритм был, и драйв был, и что-то, без сомнения, было в этом честном диком мальчике, не умеющем ни кривить душой, ни думать о последствиях содеянного, что-то очень крепко цепляющее и заставляющее не шутя сопереживать, но....

Но штука в том, что Кориолан не может, не должен быть мальчиком. Иначе история, как её ни поверни, всё равно обернётся историей упёртой и затюканной жертвы материнских амбиций и материнского же деспотизма. И когда всем балом правит аццкая маменька, при виде которой герой проворно спихивает с колен супругу и под напором которой послушно прогибается во все стороны, вся глубина оказывается вычерпанной до донышка, и вместо плавания по бурному морю зрителю предлагают бассейн и надувной круг. И это жаль, потому что Хиддлстон, как мне кажется, смог бы сыграть нечто большее, чем ему предложили. А тут – ну, ооочень много фансервиса, ну, прямо через край... И оно бы ладно, все эти потоки крови на светлом челе, торс под душем, дружеские лобызанья в уста - всё это совершенно невозбраняемые детали, учитывая интересы самой благодарной части аудитории. Но, ёлки, слить ради того же фансервиса финал – это, как по мне, так совсем уж перебор. Анатомично зарезать героя прямо под стенами города, который тот отказался брать штурмом, и при этом не сообщить зрителю - а с городом-то что будет, ёлы-палы? Герой, положим, героически закончился, но войско его здесь и по-прежнему полно энтузиазма, а у Рима, как мы помним, нет защитника, и вообще положение довольно тухлое.... О том, что Кориолан на самом деле увёл войско и принял смерть уже в стане вольсков, я узнала только дома, добравшись, наконец, до полного текста. Но те, кто делал спектакль, лучше знают жизнь - чёрт с ним, с Римом, кого он, вообще, волнует, кроме гусей, главное, что нашего няшечку так красиво подвесили за ноги и так драматично, с таким шиком умертвили... Эх. Наверное, я старенькая брюзга, но мне кажется, что это всё же дурная манера – так отчаянно заискивать перед аудиторией; от этого ни пьесе, ни аудитории не бывает никакой пользы, кроме вреда.

Но в целом хорошо. Нет, правда, хорошо. А уж если в хорошей компании и без спойлеров, то вообще супер. Главное – после этого остро хочется найти какого-нибудь настоящего «Кориолана», и вы даже не представляете, как это окрыляет и поднимает дух.
Люди, а знаете, что?
Приходите-ка к нам в Иностранку первого ноября. Очень хорошая дата - кельтский новый год и всё такое. Официальный предлог - поговорить о сетевой литературе и как с ней бороться, а на самом деле очень хочется личных встреч и прочих развиртуализаций с теми, кому всё это тоже интересно. С нами будут amarinn и ещё разные пишущие люди, так что, вечер, по крайней мере, не обещает быть томным. Примерная канва, по которой мы собираемся вышивать:

Сетевая литература – реальность, миф или реальность мифа?
Когда коллективный миф становится личным – и наоборот.
«Фанфикшн» как один из методов осознания прочитанного и увиденного. Принципиальные отличия «фанфикшн» от литературы – есть ли они?
Фэндом Толкиена и фэндом декабристов - сходство методов освоения материала.
Сетевая литература в Сети и за её пределами


На самом деле это такой приблизительный набросок, а дальше посмотрим, как пойдёт и куда выведет.
Наш адрес: Николоямская, дом 1. Вход через правое крыло, ибо ремонт.
Метро Таганская либо Китай-Город.
Начало условно в 18.30, но в реальности, пока соберёмся и усядемся, начнётся где-то около семи.
Если есть вопросы - пишите в личку, с удовольствием отвечу.

Вот, собственно, анонс:
http://libfl.ru/ru/event/o-setevoy-literature-i-ne-tolko-o-ney

А вот старое, тематическое, хеллувинское от той же amarinn/


"Ты слышишь, падает снег
на город, укрытый мглой?
Знаешь, я тоже был
луком и тетивой,
И был нахален и зол
усмешки моей изгиб,
Я не выбирал из зол,
пока оставался жив."

"Ты слышишь, крадет шаги
белая пелена?
Когда-то и я была
фарфоровой, как луна,
Струился к ногам рекой
шелк рукавов и кос
Когда я была живой,
я не роняла слез."

"Слышишь, смыкает круг
призрачный хоровод?
Поземки змеиный след
к двери твоей ползет.
Слышишь наш тихий зов,
который не побороть?
Зачем тебе эта кровь?
Зачем тебе эта плоть?"

"Стань же одним из нас,
властителем тайных струн,
Одетым в ночной туман,
скользящим меж зыбких лун,
Покорным лишь ноябрю,
царящим в предзимних снах"

- Слушайте, - говорю. -
Дети, идите нах!
В это время года тебя нет-нет, да и накрывает истиной, и ты, болтаясь по парку с собакой, внезапно слышишь, как мимо тебя, шурша листвой, пробегает жизнь. И тогда ты на всякий случай ставишь дыбом воротник и прикрываешь им щёку, чтобы она ненароком тебя не заметила. Хотя вы так давно с ней не пересекались, что она тебя, скорее всего, так и так не узнает.

А потом смотришь – нет, это две девушки бегут по парковой дорожке, обе ладные и упругие, как пантеры - даже странно, что хвосты болтаются в такт бегу не там, где у пантер, а гораздо выше. Бегут – и, не отрываясь от плоских коробочек, синхронно жмут на них большими пальцами. И не спотыкаются, не сбиваются с дорожки, не теряют ритма.

Как я попала на эту планету? Кто и когда меня похитил и перенёс? И как удивительно, что моей родной планеты уже нет, что «Магазин повседневного спроса» за углом погребён под песками времени, и лоб чешется, но от дурацких мыслей, а не от противной вязаной шапки с тугой резинкой и капроновыми завязками у горла. А здесь мне хорошо, но здесь я не дома, сроднилась, но не срослась, привыкла, но не прижилась; спасибо, что хоть научилась лопотать по-здешнему так, что меня почти не отличить от аборигенов

Oct. 23rd, 2016

Где-то в районе бесчисленных Рощинских проездов и тупиков кто-то регулярно разливает в воздухе валерьянку. Ничем другим я не могу объяснить то, что коты там такие весёлые и возбуждённые, а всё остальное – такое сонное и умиротворённое. Качели скрипят в такт шелесту палых листьев, собаки зевают и умильно щурятся на толстых благостных голубей. Даже рабочие матерятся так уютно и беззлобно, что это нимало не действует ни на атмосферу, ни на застрявшую между этажами лебёдку.
Может быть. здесь когда-то была священная роща

***
Грифоны, как я уже убедилась, имеют своё мнение по каждому вопросу, но всё-таки считают не лишним с вами посоветоваться.
- Лизнуть или куснуть? - обернувшись, спрашивает взглядом, когда к нам тянется мордой какой-нибудь встречный гусар.
- Да ты нюхни для начала, - говорю я.
Она вздыхает, нюхает, фыркает и делает такое лицо, что бедный гусар сникает и с повисшим хвостом углубляется в дебри газона. Воображаю, какая у нас репутация в их джентльменских кругах.

В сквериках мы часто встречаемся с девочкой Соней и темой её будущей диссертации по имени Сеня.
- Знаете, я ведь нарочно попросила не породистую, а метиса. Все породы уже изучены, а метисы все разные и ужасно непредсказуемые. За ними та-ак интересно наблюдать!

Девочке Соне лет одиннадцать, и, в отличие от метиса Сени, она так хрупка и ненадёжна на вид, что, глядя на её ручки, сжимающие поводок, мы поначалу старались быстренько раскланяться и обойти их стороной. Но потом убедились, что с объектом изучения ей, может быть, и не повезло по причине его всё-таки очень относительной непредсказуемости, а вот окрестным мелким собачонкам – скорее да, чем нет. Некоторые из них до того обнаглели, что пытаются его публично третировать и оскорблять - тоже, вероятно, в исследовательских целях. А у него такая дивная лохматая морда и жёлтые снисходительные глаза.

***
А вот таким становится Грифон, когда тьма сгущается над Гримпенскими болотами. Так что, насчёт изученности - это вы мне не говорите.

DSC03147

Записки библиотекарши

Я люблю вечерние дежурства. Самые интересные люди, как правило, звонят по вечерам.

- Девушка, посмотрите, у вас есть Баранцевич «Остров Крит и события на нём»?
- Есть, - говорю я, заглянув в каталог.
- Как – есть?! Не может быть! Изданная?! Всё честь по чести?
- Ну, да, - говорю. – Сто сорок страниц, девять листов иллюстраций…. А что, собственно, вас…
- Сто сорок страниц, вы подумайте!... Вот жук, а! Вот зараза! Когда же он подсуетился?
- В тысяча восемьсот девяносто седьмом году, - говорю я, проверив сведения об издании.- А в чём, собственно….
- Нет, я этого так не оставлю, - гневно сказали в трубке и отключились.

А я вот теперь думаю, был ли этот звонивший просто псих, или всё-таки звонили из прошлого? А если из прошлого, то почему звонок прошёл через обычный телефон, а не через тот старинный, чёрный, фарфоровый, который у нас стоит на кафедре, напоминая о тяжёлых временах и больших надеждах? Судя по нашей жалобной книге, он стоял там ещё в конце тридцатых, потому что одна читательница как раз примерно тогда написала: «Очень раздражает этот чёрный телефон на столе. Он пока не звонил, но ведь может и зазвонить!» При мне, кстати, он не звонил никогда, даром что ужасно похож на тот самый хронофон, о котором писал писатель Крапивин из раздела "Русская и советская детская литература". Ну, что в те времена он молчал, оно и понятно, но почему молчит до сих пор, несмотря на то, что его уже давным-давно не подключают ни к каким розеткам? Надо будет спросить у Геры.
(Гера – это человек эпохи Возрождения, который работает у нас электриком, сантехником, телефонным мастером, грузчиком, плотником, шофёром и библиографом, но о нём как-нибудь в другой раз).

И ещё непонятно, почему этот звонивший сказал «девушка», а не «барышня», а своего оппонента обозвал заразой, а не подлецом каким-нибудь и не канальей. Хотя, «зараза» - тоже ничего себе, тоже довольно стильно.

Profile

бодрость
christa_eselin
Сестра Нибенимеда

Latest Month

February 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Katy Towell