?

Log in

No account? Create an account
В Ярославле я жила на любимой Республиканской, в самой лучшей её части – рядом с караоке-баром «Гидроспецфундаментстрой» и домом под номером 221. В караоке-бар я не пошла – судя по названию, там сплошной рэп, и в дом 221 не пошла тоже – не было у меня в этот раз никаких дел к мистеру Холмсу, и, как по мне, так и слава богу. Знаем мы, с какими делами ходят к мистеру Холмсу.

DSC05920

А постоялый двор при академии Пастухова, где я жила, оказался прекрасен и аутентичен. Наконец-то я поняла, зачем этим домам нужны были швейцары – вовсе даже не для форса, как я раньше думала. Когда ты, пыхтя и навалившись всем телом, одолеваешь первую дверь подъезда, а за ней немедленно оказывается вторая, ещё вдвое прекраснее и увесистее той, то рука прямо-таки тянется к карману за двугривенным – а дать-то и некому, вот незадача. А за дверью – тот самый до дрожи любимый запах; не спрашивайте меня, я не знаю, чем пахнет 1895 год, точнее, знаю - вот этим подъездом и пахнет. И чугунные перила, и стёртые ступени, и ласковая мышиная тишина, и душистая провинциальная сосиска на завтрак, а из окон видны заспанное розовое небо и мускулистый, подтянутый тренажёрный зал - просто загляденье, а не зал.

Нет ничего отраднее, чем возвращаться в этот дом по вечерней улице и слышать под ногами хруст снега, а не реагентов, и не верить своим ушам. Магазинчик «Офицер» обнимается с винной лавкой, но я уже знаю, что он хоть и пьяненький, но добрый, и ходить мимо него ничуть не опасно. В названии кафе «Якорь» не горит буква «Я», впрочем, это не здесь, это ближе к набережной, и потому тоже не страшно. Зато в баре «У Штирлица» всё в порядке; хотя я не знаю, как там ухитряются расслабляться мужья, зная, что в каждую минуту за соседним столиком может материализоваться жена с мягкой укоризной во взоре.

DSC05717

А заманчивей всего – кабачок под названием «Пни». В детстве, помнится, мы с сестрой часто любовались вывеской «Горячие пончики». В ней, как водится, не горели определённые буквы, и мы не могли нарадоваться: горячие пни, какая красота. Может быть, это такие специальные фрикадельки? Или ромовые бабы, окунутые сперва в горячий ром, а затем – в горячий шоколад? Наши знакомые ромовые бабы, как правило, отличались сухостью, малоизюмностью и спартанским убранством, но кто-то нам сказал, что настоящие должны быть именно такие – ром и шоколад! Представить-то страшно, не то что откусить....

А вдруг в этих «Пнях» подают нечто подобное? Нет, в самом деле, должны же такое где-то подавать!

- Держи карман шире, - сказала мне подруга. – Это вообще не название, а инструкция. Ну, пишут же на дверях: «на себя», или «от себя», или «звони».... Тут аналогично.

Так я и не решилась туда зайти. Но в следующий приезд уж непременно.

DSC05726
Случайно проходила мимо Ярославского вокзала, замешкалась, задумалась и абсолютно машинально купила себе билет до Ярославля. Надеялась застать его врасплох, в шлафроке и трениках, разочароваться и успокоиться. Как бы не так – только ещё больше влюбилась. И теперь буду мучить вас им всю ближайшую неделю – влюблённые, они такие. Конечно, это любовь туристическая, не испытанная долгой совместной жизнью под одной крышей, но гостевой брак нынче в моде, такие времена.

Я не знаю, каким он представляется местным жителям, но со мной он исполнен радушия и самоиронии. И при этом никаких расшаркиваний и заискиваний, никакой провинциальной спеси, никакой уютной разноцветной безвкусицы – всё так уместно и естественно, что через полчаса ты расслабляешься и чувствуешь себя дома. Там даже на стенах пишут много и витиевато, но совершенно без традиционной похабщины. И ещё там очень просто нырнуть в тишину - достаточно свернуть от шоссе в ближайший переулок, и всё, и она окутывает тебя, как оренбургским платком, и ты даже щеками чувствуешь, какая она щекотная.

коты

- Осторожно, - предупреждает интеллигентный старик, когда я пытаюсь заглянуть за дверь студии художественного стекла. - Аккуратней, пожалуйста – у них тут симпозиум!

Как хорошо, что предупредил – знаю я их, эти симпозиумы! Но симпозиум в посудной лавке? Как они решились – и что будут делать, когда начнутся прения?
Прикрывая дверь, я вижу на ней бумажку с надписью: "Вход на роликовых коньках ОГРАНЧЕН!"

А кругом - стеклянные сумерки, тёплые узорные окна, страшноватые старомосковские подворотни с вкусным запахом прелых досок и чуть подгоревшей вечерней картошки.... Ну, а к тому, что на тебя из-за каждого поворота норовит выпрыгнуть какая-нибудь церковь, быстро привыкаешь. Тем более что церкви здесь так хороши, что детский страх перед ними быстро сменяется детским же доверием и любопытством. И церковные бабульки хоть и холодноватые на вид, но на поверку оказываются совершенно мирными.

бабушка
Кстати, о Зоологическом музее. Вы. конечно, скажете, что он пыльный, дохлый, что там только грусть-тоска, траченные молью чучела и пауки в банках. И что ему, как Политеху, давным-давно пора обновляться. А я вот что скажу: как хорошо, что в мире есть ещё места, где всё в точности, как было раньше. Вот как приходил ты сюда в 1895 году, разматывая по пути башлык и обмётывая веником валенки, так же можешь прийти и сейчас, и под лестницей тебя встретит тот же мамонт, а на лестнице будет так же пахнуть нафталином, формалином и сладкой музейной затхлостью.

И знаете что – там и сейчас полно всяких исследователей от двух до семидесяти, и у всех одинаково сосредоточенные и сдержанно-восхищённые лица, и никто не зевает, не пялится украдкой в смартфон и не канючит: «маам, мне жарко, пошли на карусели!» И никто не жалуется, что тут нет виртуального сафари, первобытных тропиков в тридэ-формате и скачек на динозаврах. Когда ты юн и нежен, знание НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО должно обрушиваться на тебя в виде квестов, клипов и танцев под звёздами, иногда НУЖНО, чтобы оно просто висело на стене в виде невзрачной чёрной таблички над не первой свежести чучелом двугорбого верблюда. Иногда весь смак в том, чтобы эту табличку внимательно изучить, шевеля губами, а потом застыть перед верблюдом, приоткрыв рот. В точности, как застывали мы в 1895 году.

- Ну, куда ты смотришь, - дёргает папа дочь, склонившуюся над витриной. – Ты вот сюда смотри! – и показывает на объектив. Дочь неохотно оборачивается, и в стёклах её очков всё ещё сидят королевские пингвины – по одному в каждом стекле.
- Мам! – взвизгивает кто-то за дальним поворотом. - Иди сюда, тут кольчатые черви! Скорей! Скорей!

Хотя, конечно, аттракционы тоже нужны. Когда чучело игуаны внезапно подмигнуло публике и полезло вверх по стволу, подчеркнув этим, что никакое оно не чучело, успех был колоссальный. Ни в одном зоологическом саду у игуаны такого успеха не бывает, а здесь – пожалуйста. Всё зависит от того, в каком ты окружении.
Новый год – жуткое время; ладно бы, только родственники приезжали, а то ведь ещё всяческие воспоминанья минувших дней, не ко времени разбуженные и весёлые, как медведи-шатуны. Как завалятся всей кодлой, как начнут жрать твоё икорное масло и днями напролёт скакать у тебя под ёлочкой – ужас, до чего утомительно. Вот – детство, к примеру. Достало уже, ей-богу. В Ярославль его свози, в Зоологический музей своди, игрушек купи.... Хорошо ещё, на ёлки не просится, ёлок оно у меня с детства не терпит.

А сегодня пришла посылка отamarinn и – ура! – сегодня оно, как зайчик, сидит с ней в уголке, радуется и ко мне не пристаёт. А в посылке – небесный кит, уютная молочная шоколадка с двумя собаками на обёртке, мешок настоящих обсыпных монпансье, привезённых прямиком из семидесятых (amarinn, кто тебя туда пустил и, главное – как ты сумела их достать перед самым-то праздником, при тамошних очередях?!) Когда-то мы с сестрой, не глядя, различали на вкус, какого они цвета; вот эта – кисло-жёлтая, с прозрачной горчинкой, вот эта – сладко-зеленая, виноградная, лучше любого торта, потому что торт – это мгновение, а такие леденцы – мгновение, растянутое на целую вечность. Конечно, если не грызть их варварски, теряя при этом пломбы, а бережно хранить за щекой, иногда трогая и перекатывая языком.

А ещё в этой посылке было презабавное кольцо из начала восьмидесятых – правда, тогда таких ещё не делали, только примеривались. Монументализм в миниатюре, заставка к серии «зарубежная фантастика», замысел примерно как на этой картинке, а исполнение - хрупкое, девичье, в пух раззолоченное и сияющее, как витраж на «Новослободской».

photos_alone

Мои воспоминанья, увидев его, тут же восхитились и передрались, но я сказала: «прекратить, будете носить по очереди, оно безразмерное». Весь день они с этим кольцом носились, как с писаной торбой, а вечером из реала пришёл соседский ребёнок и сказал: «никакой это не Космос, это протоплазма». И добавил ещё несколько слов, которых мы не поняли, но на всякий случай покраснели. Но ценность кольца от этого в наших глазах только возросла.

И ещё кое-что было в этой посылке, от чего я совсем уж растаяла от восторга и радости, но об этом речь будет отдельно и чуть попозже.
Самой новогодней у меня в этом году была середина декабря - то есть, не совсем середина, а уже ближе к концу. Встречать Рождество на конференции в Ярославском педагогическом университете – это, я вам доложу, романтика высшей пробы. Сама конференция была, положим, так себе, видали мы конференции и поразгульнее, зато город удался на славу – почему мне до сих пор никто не сказал, что в ближайшей из галактик есть такой потрясающий город?

Теперь-то я знаю, куда потихоньку смывалась от всех реноваций старая Москва – вот туда, голубушка, и смывалась, и рассыпалась клоками по тамошним переулкам в надежде, что её не заметят и примут за свою. Но я-то её помню, как бы она ни маскировалась, я-то не могу её не узнать.... Мимо во-он того дома я ходила всё детство, а вдоль этой ограды каталась, разбежавшись, на ледяных дорожках, и пусть они мне не врут и не прикидываются, что это не они! Чужой город, под завязку набитый твоими личными воспоминаниями – где ещё такое встретишь? И весь такой крепенький, чистый, живой, немузейный, и пахнет не сыростью и не выхлопными газами, а свежим снегом и тёплыми пирогами. Можете мне не верить, но по утрам там бывает самое настоящее солнце, а по вечерам в чистом, как на картинке, небе, висит, покачиваясь, здоровенный открыточный месяц, редчайший, клянусь вам, экземпляр, таких даже в Красной Книге, и то раз-два, и обчёлся. А звёзд почти нет – все звёзды внизу, бегают в скверах по сугробам, и за ними гоняются мелкие дети и большие собаки. На берегу Волги – тишина; приезжие чинно гуляют по набережной, как по прешпекту, а местные жители превращаются в галок и густо облепляют деревья, вспархивая с хохотом и криками при каждом ударе ближайших колоколов.

(На фотографии не тот дом, а просто дом. Тот дом застеснялся и на фотографии смазался. Но с приходом морозов и денег я, даст Бог, ещё туда съезжу и тогда уж изловчусь и подловлю).

DSC05718

Jan. 4th, 2018

Помолитесь, пожалуйста, кто молится, о новопреставленном Александре.
Так странно - только вчера мы с его сестрой водили его в детский сад, вместе читали Купера и играли в Шерлока Холмса.
И то, что он был талантлив - несомненно, но какой он был ДОБРЫЙ - это вообще невероятно. Честное слово, таких просто не бывает.

10152422_1583350485222683_1466713828_n
О, а вот ещё, когда видишь, как в твоём родовом коммунальном гнезде на улице Валовой угнездились какие-то серафические оккупанты - это так удивительно, ей-богу. Задрапировали его наскоро фанерой и ангельским пером и говорят, что теперь это антикафе (обоже, ан-ти-ка-фе!) Как это возможно, господа? Только вчера тут пахло щами, непроветренным шкафом и девятнадцатым веком, а сегодня какие-то чужие птенцы поют в твоей комнате песни под гитару и между делом называют её «каминным залом». А я-то, я-то росла в этом каминном зале под звон коммунальных кастрюль и ругань соседей, и кто бы мне рассказал, что через сорок с лишним лет чья-то чужая ёлка, как две капли непохожая на мою, будет стоять ровно в том же углу и не будет иметь ко мне ровно никакого отношения! Какое счастье, что жизнь не стоит на месте. Какое потрясение, что на том месте, где она только что стояла, уже стоит что-то ещё. И новая волна инопланетных переселенцев уже искренне считает тебя аборигеном, а вовсе не переселенцем предыдущей волны, и искренне спрашивает, а как тут было до того, как тут всё началось?

А вы чуть-чуть задержитесь на лестнице, дети. Принюхайтесь - там всё ещё пахнет девятнадцатым веком, и этот запах, боюсь, уже не выветрится, что ты тут ни затевай. И дом этот – как старинная, не бог весть какая ценная картина, поверх которой кто-то взял и нарисовал фломастерами что-то сиюминутное и праздничное. И смыть это легче лёгкого, но почему-то не хочется, чтобы это смывали. Дом жив, пока по нему носятся, тряся крыльями, вот такие хрустальные оккупанты, и так странно, так хорошо стоять на лестнице и наблюдать за ними, протирая перчаткой запотевшее пенсне.

DSC05793
Люблю, когда декабрь – меланхолик. Вот так обнимешь его, а он весь такой противный, грязный, весь в ледяных слезах и в нечёсаной прошлогодней траве. Куртку мне всю слезами пропитал, зараза, Новый год, называется. Говорю ему: «Давай хоть к столу выйдем, как люди, не с опухшими рожами. А он: «Да какая, к бесу, разница». Одно слово – меланхолик.

А утром говоришь ему: «Ну, хоть сегодня-то не ной, сегодня ты вообще уже январь. Соберись давай, и соответствую статусу». А он: «Да какая, к бесу, разница». Но потом всё-таки подставляет шею под поводок и идёт со мной гулять по планете.

А планета такая классная, ещё совершено не заселённая, и никого-то на ней нет, как в раю. Только сонные андроиды в оранжевых скафандрах и с мётлами да сонные дружинники с болонками – проверяют, готова ли поверхность к высадке переселенцев. А поверхность такая пустынная, такая задумчивая. Только в такое утро можно, например, подкараулить свой родной дворик, где ты играла в детстве – он теперь не возле того дома, в котором ты в детстве жила, а рядом, через две улицы, и выглядит так же, как тогда, и так же пахнет хлебом из булочной и голубиным помётом. На окне дома напротив бумажка с надписью: «Здесь юристов нет!» Чуть дальше – строительный вагончик, намертво вросший в асфальт и успевший обрасти корявым каменным портиком с подобием колонн. В двери – глазок размером с подзорную трубу; в будке – лениво-свирепый, смутно отсвечивающий фосфором цепной зверь. А дальше – щуплый магазинчик с вывеской «Цветы на улице Щипок»; в стеклянной витрине отражается вывеска какого-то другого заведения – «Щипки на улице Цветок»; будем думать, что это параллельный массажный салон, хорошее, между прочим, название. Декабрь, ну, улыбнись же, наконец. Январь ты, в конце концов, или где?

Посреди улицы неспешно материализуется сонный мужик в тёмно-синем скафандре и суёт сонным оранжевым андроидам какую-то бумажку.
- Что я за вами, бегать должен, туда вас и растуда? Вот здесь распишитесь и вот здесь.
- Васильич, ты что, напечатать не мог? – морщится, глядя в бумажку оранжевый андроид. – «Я эту твою капчу вообще не разбираю» - читается на его сонном резиновом лице.
- Подписывай! - просит тёмно-синий мужик. – Какая тебе, к бесу, разница?

И тут декабрь улыбается. Он правда улыбнулся, клянусь! Он два раза улыбнулся, я сама видела, только сфотографировать не успела!

А кто поздно встал и не увидел, тот сам виноват.
Когда на мир внезапно нисходит тепло, это каждый раз такое потрясение. Ходишь, как по другой планете, сплошь завешенной дырявыми кружевами цвета зелёного янтаря, и рука всё время тянется их отдёрнуть, потому что, ну, не бывает же. И улица мурлычет, как кот на тёплом пледе, и тут же, на глазах впадает в детство и стучит по дворам мячиком, и скрипит качелями, и даже, кажется, гремит битой, что совсем уж невероятно. Дикие брейгелевские тополя зеленеют не сплошь, а фрагментами и пучками, из-за чего ужасно напоминают зацветшие дворницкие мётлы. По двору идёт носатый курьер и несёт на локте длинную сумку в форме люльки, зашторенную кружевами цвета весеннего янтаря, и с нарисованным сбоку аистом.

***
Нет, ну, согласитесь, все эти деревья, обросшие за одну ночь хипповскими шевелюрами, все эти цветы на клумбах, которых вчера и в заводе не было, а сегодня, нате вам, стоят – это же не настоящее, правда? – это же компьютерная графика! Вон, и птиц каких-то дивных нарисовали, не то дрозды, не то сойки… ну, откуда в городе сойки?... хоть бы учебник почитали перед тем, как рисовать…. В парках бегают собаки, все в налипших тополиных почках, и сами липкие и душистые, как карамельки. С улиц куда-то подевались бледные закутанные тени и вместо них откуда-то появились всякие граждане в шортах и домашних шлёпанцах, тоже ужасно аутентичные. А вдоль дорог проросли свежие дорожные знаки, а садовники ездят на оранжевых машинах и их поливают.

***
И, да, о нарисованных городах…. К примеру, при первом взгляде на эту фотографию я на пару секунд сбилась с курса и подумала, что, вот, наконец-то кто-то всё-таки прорубил в небе окна, и теперь можно будет изредка туда лазить, как когда-то петровцы - в Европу. Совершенная иллюзия слияния реального с виртуальным, когда уже нет никаких границ между плоским и трёхмерным, между вымыслом и правдой, между небом и землёй. И никаких пограничников с огненными мечами. И самолёт летит над проводами на свет маяка, и вот-вот улетит из картинки в жизнь, а никто и не заметит..
А недалеко от Александровского сада мы с подругой видели стену с окном, аккуратно вписанным в барабан старинного солдата. И представили себе. как оттуда время от времени выглядывает хозяйка квартиры и кричит, потрясая кулачком:
- Опять окно расфигачил палками своими, чёрт, леший!
- А мне, матушка, по барабану, - дружелюбно отвечает ей солдат.

Фотография boqueron

18198251_765997203573982_1526628174710984329_n

Apr. 27th, 2017

Одно из ярких воспоминаний детства – когда ты несёшь книги из библиотеки и на полпути понимаешь, что не донесёшь. Что их непрочитанность гнетёт тебя, как пудовые гири, и волнует так, что у тебя пересыхает во рту, как у пьяницы, нагруженного непочатыми бутылками. И ты понимаешь, что всё, дальше ты и шагу не ступишь, пока не откупоришь хоть одну. Потому что до дома ещё целая вечность, да и дома не сразу дадут насладиться, скажут: сперва уроки-посуда-уборка, да ещё и гулять, гляди, погонят…. И тогда ты подхватываешь сумку с книгами, сворачиваешь в бакалею за углом, пристраиваешься на приступочке возле подоконника – и всё, тебя нет, а от окружающего тебя мира остаются лишь невнятные фрагменты: запах сахара, запах пшена, чьи-то ноги, чьи-то авоськи, неразборчивый гул и счастье без конца.

Почему-то я никогда не читала в читальном зале, а всегда только в этой бакалее, громадной и гулкой, как зал ожидания на таможне между параллельными мирами. И это был такой важный пункт в моём путешествии, которое и без того казалось упоительным от начала до конца: Две остановки на метро, солнечный свет в вагоне, палатка с пирожными на выходе, розовая глазурь на прямоугольнике из песочного теста, тёплые тени, золотой асфальт, дорога из жёлтого кирпича…. А библиотека была похожа на большой неопрятный сундук, набитый сокровищами. И так стыдно было произносить вслух названия желанных книг – как будто выдаёшь чужому человеку сокровенные сердечные тайны. В руках мятый список по внеклассному чтению; разворачиваешь его, говоришь твёрдым голосом: «Мне пожалуйста, «Мальчика из Уржума»! А потом, сбиваясь на полушёпот и краснея до звона в ушах: «И «Маугли»…. Можно «Маугли»?» И так странно было принимать его в руки из рук библиотекарши. Как будто ты пришёл к Кощею Бессмертному за Жар-Птицей, а он тебе: «Да бери на здоровье, сделай одолжение!».

Profile

бодрость
christa_eselin
Сестра Нибенимеда

Latest Month

January 2018
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Katy Towell