May 2nd, 2012

бодрость

(no subject)

«Главное для вас в этом месяце – красота. Вы будете так привлекательны и хороши собой, что родные и знакомые будут с трудом вас узнавать»

Чудесная вещь – гороскопы, - думаю я, созерцая в зеркало свои томные, как у невыспавшегося вурдалака, глаза и преисполненный насморка яхонтовый нос. – А эти невежественные снобы уверяют, что они всё врут. Это календари всё врут, а гороскопы….

- Ого! – восторженно ахает заглянувшая в дверь Племянница. – Ты бы, тёть-Тань, хоть пудру помордила, прежде чем на люди показываться!

А какая, спрашивается, пудра помешает этакой-то красоте? И всё эта жизнь на два столетия, будь она неладна! Вы даже себе представить не можете, как неудобно. Ведь это в здешней Москве – май, мороз, облака зелёной пыли, пьяные от солнца голуби, стайками летящие прямо тебе в лоб, как «мессершмиты», и сворачивающие только в самый последний момент, когда ты мысленно уже приготовился к ближнему бою. Это здесь леса стоят, утопая в дрожащем нежном золоте, и кукушка бормочет спросонья подозрительно отрадные пророчества, и ястребы летают под неправдоподобной, твёрдой, как хрусталь, синевой, горланя нехорошие разбойничьи песни в стиле нехороших девяностых, и лягушки смачно целуются в затопленных разливами лугах и, помирая со смеху, делают вид, что вот-вот в кого-нибудь превратятся…. А ТАМ, дорогие мои, в той моей жизни – всё не так.

Там, между прочим, до сих пор разгар зимы. И вот там-то я, дорогие мои, и простудилась, когда была на Кузнецком, где неосмотрительно высадила чуть ли не все деньги на подарки племянникам и потому не смогла потом взять извозчика, а вместо того добрых полчаса тряслась в продуваемой со всех сторон конке, в неутеплённом втором классе, без места. А потом ещё шла сквозь метель через всю Ордынку, к своему Фальшивомонетчиковскому переулку, и кругом было так тихо и пустынно, ни прохожих, ни городового, только снег всё валил и валил из фиолетовой темноты, а сквозь него так хорошо, так безмятежно светились витрины и жёлтые проконопаченные окна купеческих особняков.. И я шла, чихала и думала о том, что, кажется, понемножку начинаю здесь привыкать, и, глядишь, так же потихоньку привыкну и ТАМ. После этого я, правда, немножко запуталась, где у меня «здесь», а где «там», но потом успокоилась и решила об этом не думать. В конце концов, я чуть не до десяти лет не знала, где право, а где лево, и ничего – жила же как-то и без этого. Правда, выросла потом неисправимым центристом и соглашателем.

А дома пахло печкой, тёплой кулебякой и пыльными занавесками, и, пока я обметала снег с ботинок, Пелагея сунулась помогать мне разматывать шаль. А размотав, поднесла её к глазам, тоже чихнула и всплеснула руками
- Батюшки, это что ж за снег-то такой чудной на улице? Зелёный какой-то…. Иль не зелёный?
- Это не снег, - объяснила я. – Это майская пыльца. В этом году она такая сильная – просто что-то удивительное.
- Ишь, ты! К чему бы это, а? - вздохнула Пелагея и пошла вытряхивать шаль на заснеженное крыльцо.

А вы говорите – не врут календари… Да они только и делают, что врут! А вот гороскопы – никогда.