Category: авто

Category was added automatically. Read all entries about "авто".

бодрость

(no subject)

В тихом дворике на громоздкой старорежимной карусели сидят двое мужчин – один с планшетом, другой с кипой бумаг – и обсуждают какие-то договора, периодически хватаясь за телефоны. В процессе обсуждения, не сговариваясь, синхронно отталкиваются каблуками от земли и на пару минут замирают, подставляя блаженно расслабленные лица вертящемуся по кругу солнцу. И они правы, между прочим, это очень стимулирует. До сих пор помню, как мы с сестрой уносились мыслью в дальние дали на точно таком же агрегате, а потом прикладывали подорожник к ссадинам на локтях и спешно отчищали майки, чтобы дома не узнали, насколько далеко мы уносились мыслью.

- Вот молодец! – умиляется дедушка с лабрадором на поводке при виде встречного водителя самоката. – Дорогу нам уступил – какой хороший мальчик!
Водитель самоката жмётся к обочине и смотрит на них с таким выражением, с каким, вероятно, смотрел бы водитель Сивки-Бурки на умиляющегося великана с трёхголовым тираннозавром на поводке.

У школьного забора стоит машина, разрисованная не то под сильно вылинявший шарфик Четвёртого Доктора, не то под бабушкин деревенский половик. За забором группа подростков, выведенная на пятничный субботник, танцует вокруг мусорной кучи ритуальный танец, ритмично хэкая и потрясая в воздухе лысоватыми мётлами.
дворик

(no subject)

ЖЕНЩИНА (водителю маршрутки). Только через мост мы не поедем! Мне не надо через мост!
ВОДИТЕЛЬ (меланхолично). Мнэ тожэ нэ надо, но ничэго нэ подэлаешь. Маршрут такой.
ЖЕНЩИНА. А вы точно знаете, какой у неё маршрут?
ВОДИТЕЛЬ (меланхолично).Точно.
ЖЕНЩИНА. Нет, ну, зачем мне ехать, куда мне не надо? Тогда выпустите меня перед мостом!
ВОДИТЕЛЬ (меланхолично). Поздно, слушай. Мы ужэ чэрэз нэго едэм.
ЖЕНЩИНА. А тогда можно я так выйду, чтобы выйти за мостом, но остаться на этой стороне?
ВОДИТЕЛЬ (меланхолично). Лычно я – нэ возражаю.

***
Подслушивать нехорошо, я знаю.
Но как быть, если люди сами так щедро, на всю улицу, делятся с миром своим мировосприятием? Вот прямо идут сзади тебя в толпе и делятся. Звонко, взахлёб, со смехом, порхая и воспаряя на ходу.
- Знаешь, как это место называется? Вообще улёт…. Ца-ри-цы-но! И туда ехать, оказывается, сорок минут! А я ему сказала, что буду через полчаса, а по пути ещё на одни полчаса опоздала, на дополнительные… ну, которые ещё к этим…. Ужас! Пока ехала, прямо вся извелась! Прямо хотелось ментально выскочить из поезда и начать его астралом подталкивать…
- Чем, чем подталкивать?
- Ну, чем… Сказала же. Астралом. Не ржи.
- Ну, ты даёшь! – Он всё-таки ржёт, но не обидно, а понимающе. – Не делай так, слышишь? Так и астрал можно себе повредить, и аварию устроить…
- Всегда смеёшься. Дурак…. Ой, смотри! Трамвай подошёл! Давай, побежали скорее – вон, оттуда уже люди выходят!
- Зачем бежать-то? Нам же не нужен трамвай.
Collapse )
бодрость

(no subject)

**
– Что ты мне кладёшь? Что кладёшь? – слышится со стороны рынка – Это что – помидоры? Это не помидоры, а пять признаков империализма!

А рядом папаша везёт сына в прогулочной коляске. Оба молоды, хороши собой и чем-то сосредоточенно недовольны. Мимо с визгом пробегает пёстрая разновозрастная банда – на вид от пяти до девяти лет. Мальчик в коляске надувается, хмурит лоб и, вывернувшись, смотрит им вслед взглядом узника, мимо тюрьмы которого только что с помпой прогалопировала царская охота.
- Да не парься ты, чё, - вздыхает папаша. – Далеко не уйдут. Скоро догонишь.

Мальчик смотрит снизу вверх и молчит, о чём-то размышляя.

Collapse )

**
Чудесная jacklinka подарила мне браслет «Шерлок». А я в соответствии с собственным вкусом попыталась переименовать его в «Шерлока Холмса».
Он весь, как есть, в висюльках, этот браслет. Красота невозможная.

Ключ – это понятно. Набор отмычек и дедуктивный метод.
Скрипка – без вопросов
Чайник – Ватсон вечерний отдых у камина
Корона – Мориарти король среди сыщиков
Весёлый Роджер – в детстве мечтал стать пиратом ну, да, покойники, преступники, работа такая
Штурвал – всё-таки мечтал стать пиратом руководящая роль в сомнительных авантюрах
Револьвер – неизбежный атрибут профессии
Женская туфля – хи-хи ну, да, все улики одинаково важны, а вы как думали?
Смайлик – на обоях «запрокинул голову и от души расхохотался»

Почти сразу одна из висюлек отцепилась и безвозвратно утратилась.
Значит, вероятно, была лишней.
А остальные как висели, так и висят.
А вы бы, будь ваша воля, какую убрали?
бодрость

(no subject)

Еду в маршрутке, вся в предрассветных грёзах, у которых заело какую-то кнопку, и потому они всё никак не отключаются, хотя время уже к полудню. А тем временем где-то сзади кто-то поучает кого-то в телефон:
- Извини, но ты сам виноват. Такие мысли нужно сразу отслеживать и удалять. И дальше уже всё – ставить блокировку намертво!… Что значит – как? Просто не пропускать их к мозгам – и всё! А если где шевельнётся - сразу блокировку и удалять! Подчистую!

Мои грёзы тут же вспархивают, как воробьи с клубничной грядки, а я оглядываюсь через плечо и завистливо съёживаюсь. И пытаюсь представить себе эту внутричерепную жизнь - с заставами, блок-постами и пограничными насыпями. И суровых погранцов, которые ходят вдоль рубежа с овчарками и берегут мозги от нежелательных мыслей. А мысли всё пытаются исхитриться, замаскироваться и не тушкой, так чучелком доползти до сознания – по-пластунски, прикрываясь пучками банальностей, с лживо-благонравными лицами… Прямо жалко стало, что голова у мужика не прозрачная и нет возможности посмотреть хоть парочку серий этого боевика.

А через остановку в маршрутку влезает другой мужик – шикарный, душистый, словно только что из «бентли» - поддёргивает брюки, обводит всех лучистым взглядом хорошо выспавшегося младенца и, доставая одной рукой мобильник, другой небрежно машет водителю:

- Слышь, где-нибудь потом останови, лады?
- Где остановить? – не оборачиваясь, уточняет водитель.
- Да мне без разницы, - машет рукой тот и приникает к трубке, приоткрыв рот и сияя младенческими глазами.
Курсистка

(no subject)

Утром видела Человека Из Анекдота. Вот прямо живьём, как вас сейчас вижу. И он при мне обманул водителя маршрутки: вскочил на подножку, сунул ему стольник, тут же выскочил обратно на мостовую и ускакал пешком куда-то в розовую зарю. Водитель, что характерно, не удивился. Вообще ничего не сказал.

***

А ещё я в той же маршрутке видела тётеньку с целой горстью пятирублёвых сольдо. И, пока мы ехали, она всё время их перебирала, выковыривала из кучи то одну, то другую монетку, шевелила губами, мечтательно цокала языком, опускала их обратно в горсть и вновь погружалась в медитативное ковыряние. Смотреть на неё было занятно, как на археолога на раскопе. Наконец она отобрала-таки шесть штук, сунула их в бурую, как картофелина, водительскую ладонь и тут же завопила:
- Нет! Погодите! Отдайте обратно, я вам другие дам!

Водитель, что характерно, не удивился. Вообще ничего не сказал.

***

А когда вечером я шла по Малой Ордынке, надо мной с юго-запада на северо-восток пролетела громадная стая жирных и золотых, как золотые рыбы, чаек. Они орали, ругались, пели что-то про ночи, полные огня, а по бокам их лениво конвоировали вороны. Судя по всему, на Яузе идёт какой-то передел территорий и сфер влияния. Лучше не вникать, пока и тебе не перепало.

***
По пути привычно зашла в парфюмерный, брызнула на шейный платочек из флакончика с надписью «Ангел и Дьявол». Но не успела выйти на волю, как оба этих товарища, дружески взявшись за руки, покинули меня и улетели куда-то вслед за чайками. И даже духу от них не осталось. А мой платочек так по-прежнему и пахнет «Персидской сиренью», которой я в последний раз душилась в тыща восемьсот девяносто пятом году.

***

Кстати, всё, о чём я рассказываю, было не сегодня, а вчера. И вчера же мне приснился сон, в котором я в каком-то магазине немецкой боевой техники (вместо «бытовой», так и было написано – «боевой», причём с претензией на готический шрифт) воровала термосы и мохеровые свитера с начёсом, совершенно ни на кой чёрт мне не нужные. Ещё в этом сне я ни за что, ни про что выгоняла зашедших ко мне в гости друзей и гуляла по морозу в рваных тапочках и купальном халате с медузами. Давно я не была так безмятежно, победительно счастлива, как в этом сне, и давно не заливалась таким сатанинским хохотом – настолько сатанинским, что горло болит до сих пор, хотя прошли уже чуть ли не сутки.. Не могу понять, что за мистер Хайд вылезает из моей бедной, кроткой сущности, как только эта сущность смыкает глаза. Но самое удивительное, что во время этих снов я всегда живу в одном и том же доме, на тридцать втором этаже. Сколько там всего этажей, никто не знает – известно только, что на шестьдесят восьмом лифт застревает, поэтому надо жать или на шестьдесят седьмой, или на шестьдесят девятый. Этот дом беспределен, как вселенная, и так же суров, бестолков и загажен. Лучше всего помню его громаднейшие холлы, куда помещается масса всего, вплоть до каких-то запущенных, заросших лопухами стадионов и корявых неприветливых кафешек с сумрачными витражами вместо стёкол.

Так вот, во сне я обожаю этот дом и свою тамошнюю квартиру, неуютную и таинственную, как павильон ночных животных в зоопарке. И это притом, что наяву моим идеалом жилья всегда был домик-крошка в три окошка на Малой Ордынке: обитая войлоком дверь, калошница в прихожей, венские стулья, самовар, засиженные мухами обои в полосочку и белая кафельная печь с поленом Шехтеля.

А во сне я почему-то ужасно люблю эту чудовищную громаду, где лифт застревает на шестьдесят восьмом этаже. Так люблю, что даже просыпаюсь счастливой.
Что это, вот кто бы мне сказал? И у кого-нибудь из вас, к примеру, бывают сны, в которых вы – совершенно другой человек, не тот, что наяву? И по характеру, и по привычкам, и по пристрастиям – ну, просто совсем другой, чужой и неузнаваемый?
Или не бывает?
бодрость

(no subject)

Наконец-то приснился кошмар. Как будто я опять пишу сценарии для судебных шоу.

Причём заказывает их какой-то суровый телеканал, который требует, чтобы авторы сценариев тоже участвовали в судебном заседании, - и не просто так, а непременно в качестве муляжей, используемых при следственном эксперименте. А у меня как раз сюжет про девушку, утопившуюся от несчастной любви, и судья должен убедиться, точно ли она сама утопилась или её кто-то утопил. И вот мы приезжаем куда-то на Чертановские пруды, а там церковь, утки, солнце сверкает, холод зверский, аж зубы сводит… и меня по ходу дела должны кидать в воду, чтобы проверить, утопилась я или сама утонула. И я им говорю: братцы, помилосердствуйте, я не могу с головой, я же вправду утону! А режиссёр говорит: ништяк, ныряй по системе Станиславского, тогда не утонешь. А я пытаюсь им объяснить, что не умею по системе, что нас в библиотечном этому не учили – и вдруг понимаю, что не могу им этого сказать, изо рта вылетает только какое-то шипение, как из граммофонной трубы, когда пластинка кончилось. И вся съёмочная группа теперь чёрно-белая, и все тоже точно так же шипят, бегают и размахивают руками… И тогда я понимаю, что это не просто шоу, а немое чёрно-белое шоу, как в девятьсот тринадцатом году, и теперь ори-не ори, всё равно никто не услышит - придётся топиться по системе Станиславского… И главное, Станиславский, зараза, сидит здесь же, на берегу, кормит хлебушком чаек, время от времени поглядывает на нас и мелко-мелко, абсолютно беззвучно и до невозможности противно хихикает…

Ужас, одним словом.

От потопления меня спас будильник.
Я заплакала, собака сжалилась и согласилась вывести меня в сквер проветриться.

А в сквере, несмотря на разгар рабочего рассвета и стоны заводских гудков, праздно слонялись толпы народа, и все, как один, говорили о чувствах. Вот нет бы с утра о конце квартала, о встречном плане на прогессирующие инвестиции; так нет же, они – о чувствах! Как будто больше не о чем поговорить с утра…
- Ты сколько лет-то уже с ним?
- Ой. Погоди. Щас скажу… Три плюс четыре…. ещё полгода... Да уж больше пяти!
- У-у-у!
- Понимаешь, первые два года мы были просто любовники, и, ты знаешь, я его совершенно не ревновала, вот ни капельки…
- У-у-у!
- А потом мы стали ВСТРЕЧАТЬСЯ. И вот тогда всё сразу осложнилось.

Мужик со здоровенной трубой у уха и здоровенным лабрадором на поводке сумрачно жалуется то ли трубе, то ли лабрадору:
- Не, ну, блин… Ну, чего они теперь хотят, а? Ну, да, жил с обеими, да – с Танькой и с Колькиной сестрой… Ну, и что с того? Они ж друг про дружку не знали, всё было о’кей… И потом, я же ни той, ни другой ни разу не изменил!

Ещё один мужик – на этот раз точно не трубе, а бульдогу, только что покусанному таксой:
- Ты чего-то, брат, того… Разлетелся очень. Сразу быка за рога… Так не делается. Надо было сначала подойти.. то да сё… не знаете, как на Житную пройти? Ой, девушка, а какой у вас голос приятный! а можно у вас ещё что-нибудь спросить? – уж очень голос приятный…

Бульдог слушает его с величайшим вниманием; глаза его полны слёз, в горле, утихая, клокочет и всхлипывает обида.

А потом я еду в маршрутке на работу и едва не опаздываю, потому что водитель не слышит воплей пассажиров и лихо, с ветерком, проскакивает мимо всем мыслимых остановок, встречающихся по пути. Пассажиры бушуют и тщетно пытаются дотянуться до него кулаками из-за спинок передних сидений. И я стараюсь не обращать внимания на то, что все они, как один, чёрно-белые, и маршрутка тоже чёрно-белая. и водитель чёрно-белый, и вообще всё это происходит не во сне, а в кино, только не в немом, а в глухом, но тоже очень старом.

А на работе меня встречают привычные выкрики из-за стеллажей:
- Коллеги! Признавайтесь, кто расставил во французский фонд по теорграмматике немытую тарелку из-под торта?!
- Хм.. А на какую букву?
- Сказать?!

А вы говорите – о чём писать.
Когда кругом – сплошной чёрно-белый восторг.
Эх, не зря, не зря я напросилась к братьям Люмьерам!
Курсистка

(no subject)

dance_in_round на самом деле права, уловив в предыдущем посте нехорошую нотку.

Не то чтобы фальшивую, но – неприятную. 

Потому что за призывами к любованию чужими творениями здесь отчётливо проглядывает всё то же авторское самолюбование. Мол, я-то умею восхищаться, а вот кто-то – не умеет и не желает учиться…. Проглядывает, проглядывает, не спорьте. Я-то вижу.

Тряпками, монсеньор. Именно тряпками. 

Но в контексте этого, боюсь, и следующая моя история тоже прозвучит как осуждение ближнего. Чёрт. Куда ни сунься, одни искушения. Но как иначе, без иллюстрации, объяснить, что я – не о муравьях и поэтах и не о деятелях и созерцателях, а всё-таки о другом?

Пару лет назад мы гуляли в лесу с моей приятельницей и её шестилетней дочкой.

Приятельница – искусствовед, историк архитектуры. Специалист по нарышкинскому барокко. Слушать её – праздник души и именины сердца. Дочка, раскрыв любой альбом, отважно тычет пальцем в любую картинку и, восторженно напирая на «р», выкрикивает: «ррроккоко!», «ампирррр!», «ррроманика!»  Мы гуляем в лесу, и лес то и дело оглашается этими дивными, берущими за душу заклинаниями. Дятлы с любопытством косятся на нас, а потом быстро-быстро уползают вверх по стволам и скрываются в берёзовых кронах. Приятельница страшно благодарна мне за то, что я всё-таки вытащила её из-за кафедры и приволокла сюда

- Знаешь, я, вообще-то, по духу совершенно не городской человек.. Ты не представляешь, как я люблю, когда свежий воздух, и цвет лица, и молоко деревенское…. и чтобы покой, и никаких звонков, и никто не мешает сесть в тишине и спокойно подумать.

А я её слушаю и понимаю, что страшно ей благодарна за то, что она тоже всё это любит. Как и я. Покой, тишина, молоко, цвет лица и мысли без звонков.

Девочка восторженно кричит из чащи:

- Ка-кой крррасавец!

- Где, где? – Маме тоже интересно; она бежит через кусты, выбирается на полянку и застаёт свою дочь на корточках перед колокольчиком изумительно яркого и одновременно нежного инопланетно-лазоревого цвета. Колокольчик строен, горделив и громаден. Ну, просто монстр, а не колокольчик. Данила-мастер сразу бы удавился, как только его увидел.

- Тьфу! – разочарованно смеётся мама. – А я думала – гриб! Ну, что ты кричишь на весь лес, как будто правда что-то интересное нашла?

Девочка сконфужена. Встаёт с корточек и смотрит на колокольчик уже совсем иным взглядом – тяжеловатым и прищуренным. А мама не унимается и, пока мы гуляем, периодически возвращается к этой теме и беззлобно дразнит дочь:

- Нет, ну, вы подумайте, а? Кричит на весь лес: «красавец! красавец!» Я-то губу раскатала, лечу к ней на всех парах… Подбегаю – а это колокольчик. Ну, надо же так, а?

Сперва мне кажется, что она смеётся над собой. Но нет, ничего подобного:

- В следующий раз не сбивай нас больше со своими красавцами!… Красавца тоже нашла – я не могу!

- Но колокольчик и вправду был шикарный, - неуверенно вступаюсь я

- Шикарный, шикарный – кто спорит? Но зачем же кричать-то, как будто и вправду что-то нашла? Вот – пожалуйста, сбила меня с толку! Кричит на весь лес: «красавец, красавец!» - а я-то уши развесила, думаю, что и правда….

Я не знаю – может, это глаз такой специальный у искусствоведов.

Может, если тот же колокольчик вставить в рамку, повесить на стену и написать под ним «Левитан» или «Энгр» -  мама тоже присядет на корточки рядом с дочерью и закричит, восторженно напирая на «р» «кррррасавец!» - «ррромантизм!» - «позднее барррокко!»

Наверное, так. И наверное, ничего плохого во всём этом нет, и незачем тут и огород городить.

И тот славный ясноглазый мальчик на рекламном плакате, поглощённый исключительно своим вертолётиком, пока мимо него в стекле автомобиля проплывают леса, луга и веси – он тоже абсолютно нормальный ребёнок.

Возможно, когда он вырастет, он станет вовсе не гениальным потребителем, а, допустим, гениальным конструктором. Или гениальным сказочником, умеющим сочинять сказки не только про нереально удобные и вместительные салоны автомобилей, а ещё и про волшебные вертолётики. Или каким-нибудь там гениальным лётчиком.

Единственная мысль, смущающая меня, пока я гляжу на этот плакат, тоже, на самом деле, сомнительна: а не бывает ли Богу грустно от того, что этот славный ясноглазый мальчик так за всю дорогу и не оторвался ни разу от своих игрушек и не посмотрел в окно?

бодрость

(no subject)

Кто меня абсолютно завораживает, так это хрупкие эльфийские девы, бредущие сквозь двадцатипятиградусный мороз в курточках из розовых лепестков, ломких скрипучих штанишках и хрустальных сапожках, похожих на оленьи копытца. Когда я смотрю в их нежно-голубые, в тон глазам, лица, застывшие в предсмертной сосредоточенности, меня охватывают благоговение и страх. Конечно же, думаю я, они случайно провалились к нам сквозь какую-то дыру из своего душистого весеннего мира, где вечно цветут сады, порхают бабочки и ездят бесшумные золотые лимузины.

Иначе я никак не могу объяснить, почему они так одеты.