Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

внутренняя мышь

(no subject)

На окраине конструктивистского квартала на Серпуховской тихой сапой вырос нелепый восьмиэтажный буржуйчик и теперь, опасаясь, что ему прилетит в глаз от местной пролетарской архитектуры, старательно под неё же маскируется. Неприметный буро-серый кирпич, псевдо-суровые геометрические формы, а под этим - неуверенная ухмылка чистенького мальчика, по рассеянности забредшего в нехорошую подворотню. Зато на парадном, как положено - амбарный замок и надпись "Вход со двора!" Ничего, впишется паренёк.

Гуляя там с Грифоном сегодня утром, вдруг не поверила ушам и поспешила на невозможный, немыслимый звук канувшего в Лету летнего ритуала. С ума сойти, так и есть - мелом расчерчен асфальт на квадратики, Манечка с Танечкой прыгают тут. И бита гремит в точности, как набитая песком банка из-под вазелина фабрики "Свобода" - не помстилось. не поблазнилось, бывает же в жизни. У Манечки волосы цвета неоновой рыбки, а Танечка прыгает, не отрывая глаз от айфона, но при этом умудряясь не наступать на запретную меловую черту. Вот они, духовные-то скрепы, а вы говорите.
Курсистка

(no subject)

Ужасно люблю вот этот ранне-весенний мир, когда он ещё боится гулять нараспашку, а только-только расстёгивает пару пуговиц у воротника. И сразу кругом столько опасливого, не верящего самому себе простора, столько контрабандной синевы. И, как в детстве, когда идёшь навстречу солнцу и жмуришься, веки кажутся оранжевыми, и в них вспыхивают зелёные и радужные круги. А навстречу тебе несут, подхватив под брюхо, провозвестника весны, отловленного где-то во дворе, где он эту самую весну и создавал. А провозвестник дёргает грязным хвостом, и на лице у него – смесь мечтательного удовольствия и терпеливого раздражения.

Со стороны монастыря идёт женщина, вся белая, вся в чёрном, пергаментное лицо, замкнутое на сто один засов, тонкий злой рот, удивлённые, как у Мадонны, брови, опущенные веки. Идёт – и несёт в себе что-то такое, что нужно нести, затаив дыхание и до предела напрягшись, чтобы не расплескать.
Заглядевшись на неё, я роняю перчатки.
- Ой, – говорит она и кидается их подбирать. А потом обдаёт меня таким лучистым, таким невозможно синим взглядом, что мне опять хочется прижмуриться.

- .. А ты скажи ему, что мне важен хомяк, а не квартира! – веско говорит кому-то в телефон проходящий мимо мужик. Всё-таки, хорошо, когда у людей твёрдые приоритеты.
бодрость

(no subject)

Лопасня-Зачатьевское – увесистый полусонный рай, подёрнутый ряской и задёрнутый кружевной занавеской. Липы, дубы, лестницы, нечищеные пруды, заросшие фонтаны. В церкви пахнет сундуком, мёдом, пыльным вышитым бархатом и ещё чем-то сладостно провинциальным. От усадьбы веет одновременно сказочным дворцом и деревенской избой. Духота и прохлада, погребная сырость и полуденный жар. И яблочный дух по всем углам, и солнечные пятна по всему полу – усадьба, настоящая, а вы как думали.

Сотрудники в подробностях рассказывают биографию каждой чашки. Чашки стесняются и пламенеют маковым румянцем – чудо, как хорошо, на фарфоровых-то щёчках. При приближении директрисы канделябры загораются сами собой, потому что она там – как Штольц посреди всей этой нежной обломовщины. Так, здесь не задерживаемся, бежим-бежим-бежим, иначе ни черта не успеем, впрочем, стоп, секундочку, обратите внимание на этот изразец…. И, повинуясь её командам, экскурсия тормозит на полном скаку, и застревает на полчаса возле каждого изразца, возле каждой трещины в паркете, и под её страстные комментарии начинает грезить вместе с домом и подглядывать его сны – ах, какие сны, ребята!.... А на книжном шкафу хихикает Вольтер, а со стены одобрительно хмурится Пётр, а за окном – тяжёлый, как золото, райский свет, и синь, и пыль, и местный сторож на куче листьев.

Хороший, говорят, сторож, и музейную мебель когтями не дерёт, разве только для того чтобы показать, что под обивкой кресла - дворцовый инвентарный номер, и вообще, таких кресел нигде больше нет, даже в Петергофе.

DSC02168

Collapse )
DSC02212
Курсистка

(no subject)

На Покровке и в окрестностях столько разномастных фонарей, словно они специально сходятся туда по вечерам со всей Москвы потусоваться и обменяться сплетнями. Долговязый фонарь с козырьком стоит под окном особняка и заглядывается на люстру, как мастеровой – на барышню.
Девятнадцатый век тихо, на цыпочках, разбрёлся по переулкам и таится там, прижав уши и стараясь не привлекать к себе внимания городских благоустроителей. Оконные рамы двухсотлетней давности не то что не прогнили, а даже толком не облупились. На дубовых подъездных дверях светятся кнопки кодовых замков, а сквозь верхнее стекло видно, как по лестнице идёт, подбирая юбки, чья-то тень, и светильник в стиле модерн качается в такт её турнюру. Во дворике перед трактиром гуляет молодёжь; лиловый негр, на бляхе которого написано "Ландау", приносит ей пиво с селёдкой и на обратном пути роняет в темноту чайный стакан с чаевыми.

А на улице Шухова в жолтом окне стоит, подбоченясь, Медуза Горгона, ахматовский профиль, глаза в пол-лица, волосы обрамляют, вздымаются и ни в грош не ставят заколки.
- Ашот! Поди, позвони Гамлету! Скажи, что я все его проблемы беру на себя!
бодрость

(no subject)

Новейшая московская архитектура - какой-то постмодернизм в квадрате.
Нет, не постмодернизм. Пересказ "своими словами". Краткое содержание викторианства, краткое содержание готики…. Косноязычный этот лепет радует мне душу необычайно. Я хожу по этим нарисованным улицам и чувствую себя внутри комикса. А как стемнеет, выхожу на балкон, любуюсь разноцветным ночным бредом Москвы-Сити и понимаю, что на самом деле я персонаж фантастической повести начала семидесятых - про инопланетян и чудесные города. Меня выдали нынешнему столетию в обмен на десять кило макулатуры. Интересно, на черта я ему?

А утром бегу к остановке, и вокруг шелестят, переворачиваясь, страницы какой-то детской книжки – старое издание, едва ли не пятидесятых, потрёпанное и смутно любимое. Выцветшие старательные картинки – небо, зелень, трамвай, высотка, поливальная машина….
- Не подходите к трамваю сзади! – просит громкоговоритель.

***
Деревенская архитектура тоже хороша. Старорежимные избы, интеллигентные дачки с верандочками – «ах, у меня, между прочим, двоюродный дом в Переделкино, так там Чуковский жил»… Новейшие постройки, объединённые общим стилем «что выросло, то выросло». Избы древние, морщинистые, крыши надвинуты на окна, как старушечьи платки. Дачки тоже старенькие, дощатые, невесомые, - скрипят и молодятся. И палисадники. Перед избами всё засажено чистейшими отборными лопухами, из-под которых кое-где пробиваются флоксы. Перед дачками всё чистенько, налысо выбрито и трогательно пародирует английский садик. Дачки вообще все сплошь англоманки и прочую местную архитектуру жалостливо презирают. Новейшие храмины считают их ломаками, но что они в это понятие вкладывают, трудно сказать. А сами такие купцы-купцы – пыжатся, выпячивают фасады и утопают, как в подушках, в доморощенных тропиках, страшно похожих на райские сады, какими их рисуют на иконах.

А перед нашим домом растёт реликтовый крыжовник, который ещё помнит царя. Ну, то есть, это он сам так думает, что помнит, а на самом деле царь к нам так ни разу и не заезжал.

бодрость

(no subject)

Авангард отдельно прекрасен арками и подворотнями. Проходя через них, чувствуешь себя духом праведного верблюда, входящим в рай через игольные уши - поначалу не то чтобы узко, а как-то стрёмно: темно и пахнет чем-то не тем, сомнительным, не садовым; а потом, как внюхаешься, понимаешь: это же пригорелым вареньем пахнет, и наверняка яблочным! Над одной из арок написано: ТИХО, СВОЛОЧИ! И сразу ясно, что это примерно то же, что написано над воротами какого-нибудь траппистского монастыря – во всяком случае, смысл тот же, один в один. Я думаю, если бы Святой Бернар не был стеснён соображениями условной куртуазности, он именно так бы и написал… И там и вправду как-то так блаженно тихо, в этом дворе, что даже стук каблуков гаснет, едва оторвавшись от земли, и эхо собачьего лая, поперхнувшись, увязает в райском пригоревшем аромате. На балконе второго этажа сидит густо татуированный мужик с ведическим лицом и в драных трениках и, сложив пальцы кольцами, подключается к ноосфере. Подойдя ближе, я вижу, что это не кольца, а кукиши. А над следующей подворотней написано “Fuck йу Polizei”, и я раздумываю туда заходить, хотя понимаю, что ко мне это, скорее всего, не имеет отношения.

В витрине под вывеской «100 % сантехника» стоят шикарные китайские вазы – неужто ночные?... красота, красота!... «Сome in!» начертано краской на оконном стекле первого этажа, и створка так славно, так лукаво приоткрыта, а на подоконнике – коробка из-под вафельного торта «Арахис» и пустая, но какая-то до ужаса благородная, осанистая бутылка. Удивительно, насколько он доверчив, этот авангард, даром что строился в середине двадцатых. Окна нижних этажей чуть ли не вровень с землёй - и вправду можно без труда перешагивать через подоконники; стены наискось исчерчены ржавыми пожарными лестницами; и кто там сидел в душе у архитектора, идеалист или домушник, теперь уже вряд ли кто скажет…. А сквозь следующую арку отлично просматриваются новостройки, сложенные из конструктора «лего» - такие шикарные и эфемерные, что боишься дыхнуть в их присутствии. Над ними висят жёлтые и розовые подъёмные краны – несомненно, тоже пластмассовые. Красота-красота.

А ещё в двух-трёх подворотнях оттуда – Донской монастырь. Одна из угловых башен огорожена забором с вывеской: «Осторожно! Обвал стены! Приносим извинения за временные неудобства!» Нет нужды говорить, что стена эта обваливается с 1721 года – говорят, об этом есть упоминание в каких-то документах. Учитывая то, что мы все здесь временно, этот штамп с извинениями я бы ставила на каждом свидетельстве о рождении.
Курсистка

(no subject)

Меня тут недавно спросили, буду ли я, если мне вдруг придёт фантазия падать в обморок, делать это прямо на эскалаторе метро, на глазах у возмущённой общественности, или дотяну до горизонтальной поверхности, а там уж упаду.

И я вспомнила, как однажды, стоя на эскалаторе, читала Симонова. Кажется, «Живые и мёртвые».

Кажется, именно там был эпизод, когда герой видит солдата с раздробленной челюстью, перемотанной бинтами. Верхняя половина лица этого солдата была совершенно белой, такого цвета, каким не может быть человеческое лицо, а нижняя, забинтованная, – совершенно красной, ровно-красной, без проблеска... Ох....

...Когда наступил проблеск, кругом всё грохотало, гудело и почему-то двигалось вверх ногами. А надо мной нависало юное милицейское лицо, которое я сначала приняла за местный бродячий барельеф, потому что оно было совершенно белым – такого цвета, каким не может быть человеческое лицо. К счастью, с челюстью у него всё было в порядке, и, стало быть, материализация кошмара не удалась - или удалась, но не вполне.
- Где мои очки? – хрипло обозначила я свои приоритеты в личной системе ценностей.
- Не знаю, - покаянно ответил он и зачем-то принялся ощупывать собственные глаза и переносицу. Потом, кажется, что-то вспомнил, посуровел, оттащил меня от эскалатора к скамейке и стал выкликать кого-то из светящейся неподалёку пещерной дыры. Спустя пару минут оттуда выкатилась тётя-доктор в белом халате и лыжной шапочке, дала каких-то капель барельефу, потом мне, а потом, убедившись, что мы оба травмированы лишь морально, как-то по-хорошему, профессионально закручинилась и долила себе в стаканчик остатки из пузырька.
- Нервы! – сказала она, качая помпоном. – А вы как думали? – по-вашему, их можно вот так, к чему попало подключать? Чуть перепад напряжения - и всё, кердык, вся система летит к чертям. А ведь это не просто так – это износ! А оборудование тонкое, к нему запчастей не прилагается. Предохранители нужны, вот что!

Капли у меня во рту отчётливо отдавали спиртным, и я поняла, что в прошлой жизни она была электриком.
Правда, наверное, не очень хорошим.
бодрость

(no subject)

Когда температура немножко снижается, и глаза начинают потихоньку открываться, поневоле упираешься ими во что-нибудь отрадное и бессмысленное. Так что, в кино под названием «Давайте потанцуем» они упёрлись, можно сказать, сами собой, без всякого моего дополнительного участия.

Плохое зрение, коньяк с лимоном и лихорадка, оставшаяся в подсознании, сделали своё дело. Я сразу тихо, без всплеска, ушла внутрь действия и некоторое время там блаженно бултыхалась, вздыхая и шевеля жабрами.

Хотя на самом деле там была только одна, по-настоящему лишившая меня дыхания сцена. Это – вы уже догадались - когда герой из вечера в вечер едет в своей электричке по городу,
и всякий раз в строго определённом месте
по ходу движения поезда
посреди ровного ряда привычных чёрных дыр
светится бесподобным потусторонним светом
волшебный обшарпанный замок
с маленькой злой принцессой, приникшей к окну.
Вот это безмолвие, и опрокинутость, и тихое безнадёжное скольжение мимо одного из нечаянно проявившихся из тумана берегов Несбывшегося с безмерно-чужой и безмерно-привлекательной не-твоей, не-правильной, не-здешней жизнью в тёплых жёлтых окнах… Чёрт возьми. Я одна всё время езжу мимо таких заколдованных замков или и вы – тоже?

Всё, что получилось дальше, получилось бы ещё лучше, если бы было сделано не в Америке. Нет, до какого-то времени эта мерцающая сказочность, пахнущая лаком, потом и полузабытым счастливым сном, каким-то чудом сохранялась. И этот дивный ободранный танцкласс, и жара, и затхлость, и уютный беспорядок, и пожилая прекрасная ведьма, прикладывающаяся к фляжке, и симпатичные фрики с трогательными переборами и переигрываниями (ах, эта тётка, со смачным щелчком поправляющая под брюками утягивающие трусы! - вульгарность? - нет, сама жизнь!) И ты сам посреди них, такой же трогательный, прекрасный и фриковатый. И где-то в ближайшей недосягаемости - заколдованная принцесса, вечно как будто за хрустальной стеной, журавль в небе, не-осуществимая не-мечта, которая только тем и прекрасна, что её никогда и ни при каких обстоятельствах невозможно осуществить. Потому что осуществить – это значит разбить и разрушить, превратить сказочный замок в дом свиданий, а неуклюже-элегантное попирание ногами мирской обыденности – в неинтересную причуду скучного пожилого клерка…. А пока ты там прыгаешь по висящим над вечностью паркетным ступенькам, рискуя сорваться и зная, что не сорвёшься, твоя жена пойдёт к такому же грустному фриковатому детективу, чтобы нанять его следить за твоими прыжками и пареньями – и в итоге станет для него той же самой принцессой в заколдованном замке, журавлём в небе, которого никто даже не пытается ловить всерьёз…

Ах, как это было неожиданно хорошо и тонко! Но, конечно, американское кино никак не могло себе позволить удержаться до конца в границах этой нежной полупризрачной недосказанности.

Всё закончилось на том месте, когда герой наступил на платье своей партнёрши.
Вместе с платьем напрочь порвалась стройность и неуклюжая элегантность действия, и из дыр посыпались СЛОВА.

Когда этих слов нет, американский зритель очень расстраивается. Без них он не понимает, про что кино. Поэтому их туда засунули, безжалостно раздирая хрупкий тюль и газ всех этих призрачных танцевальных оперений.
И вот уже жена устраивает супругу традиционный американский разнос с вечным припевом: «ты был со мной НЕЧЕСТЕН!», а он бежит за ней – бедный, без вины виноватый фрик во фраке, - а потом с детским исступлением отрекается от всех несбывшихся берегов и туманных замков, пахнущих потом и лакированным паркетом, и замок, между прочим, уже не замок, а милое дружеское гнёздышко, над которым колышется трогательный и напрочь убивающий всё волшебство плакат, адресованный лично главному герою: «Давай потанцуем, Джон!». И спохватившиеся авторы сценария спешно выворачивают наружу все внутренние драмы и комплексы всех присутствующих, а сам герой, прощённый и понятый любящей половиной, является к ней в подаренном ею же новом фраке и с покаянной розой в руках… А принцесса Грёза тем временем перестаёт быть злой и грёзой, а старая колдунья – прикладываться к фляжке, и все подпольщики выходят из подполья с гордо поднятыми головами, размахивая танцевальными трико, как знамёнами…. И зритель, не успев разнежиться в тёплых хрустальных водах тайного подводного царства, населённого счастливыми неудачниками, выныривает, выпучив глаза и хватая ртом воздух, потому что вода стала патокой, а плоть стала словом, причём до изумления плоским и бессодержательным.

Только не говорите мне о том, что это фильм – римейк японского, который, естественно, ЛУЧШЕ. Японский, без сомнения, лучше, но и он – не про ТО.
Вот интересно, есть ли фильмы, в которых герою удаётся-таки отстоять своё право на свой собственный кусочек тайного и безгрешного лунного замка, которым он может владеть единолично и не делиться ни с кем? Даже с честно любящими его и честно им же любимыми Близкими и Родными, которые только тогда спохватываются и требуют, чтобы он был рядом с ними, когда он - там, а не где-нибудь ещё.
бодрость

(no subject)

Моя новая знакомая, толстая и мудрая, как Фома Аквинский. Сидит, низко склонив над столом необъятные сосредоточенные щёки, сопит и рисует Рай.

- А почему рай? – волнуется её мама. – Кто тебе рассказал про рай? В садике, что ли?

Она поднимает на неё чёрные затуманенные глаза. По-моему, за это лето она вообще забыла про такую неприятность, как садик, и в ближайшее время не собирается омрачать свою душу подобными воспоминаниями.
- А это что? – не унимается мама. – Мостик? По этому мостику идут в рай, да? А перед мостиком что?
- Надо, - исчерпывающе объясняет она и опять склоняет щёки над столом.
- Нет, погоди, погоди… Это что – контрольно-пропускной пункт? Здесь распределяют, кому можно в рай, а кому нельзя?
- Нет. Это дворец.
- Ну, хорошо, дворец… А зачем дворец? Тут Бог живёт?
- Нет.
- А кто? Ангелы?
- Нет.
- Ну, а кто? Звери, птицы?
- Нет. Это для людей так сделано, специально.
- Значит, это уже рай?
- Нет. Рай – там, а это дворец. Сначала все идут во дворец.
- А зачем?
- Мам! Ну, как ты не понимаешь? ТАНЦЕВАТЬ! Выпускной бал же должен быть!

Только взрослые могут не понимать такой простой вещи.

Кстати, по-моему, все дети знают про Рай – даже те, что, как я, выросли в умеренно-атеистическом окружении. Причём именно у таких детей он крайне редко напрямую связан с Богом и практически никогда – со смертью. Это не то, что будет «потом» в награду за какие-то смутно обозначенные добродетели. Это – то, что совершенно точно есть где-то здесь, но добраться до этого можно лишь изредка, с огромным трудом, через бесконечную мучительную цепь снов, домыслов, догадок и отражённых впечатлений, износив по пути не одну пару железных сапог и доведя до нервного срыва не одного Серого Волка.

Лично я в этих снах никогда не добиралась дальше, чем до преддверия. Того самого, с выпускным балом. Но мне, маленькой, и этого было довольно.

Было два разных Рая – сказочный и настоящий.

В сказочный нужно было идти по длинной, полуприкрытой туманом просёлочной дороге, пахнущей пожухлой пижмой, сыростью и закрытой пашней. Этот рай начинался как-то сразу, внезапно - ты делаешь очередной шаг в тумане и едва не натыкаешься с размаху на дубовые ворота, кривые, тяжёлые, покрытые грубой невнятной резьбой и сильно облупившейся позолотой… Я знаю, откуда это взялось – точно так же выглядел иконостас в заброшенной церкви, куда мы тайком лазили через разбитое алтарное окно…. Здоровенные чугунные щеколды, насквозь проржавелый замок… Какие-то смутные, отчеканенные на металле фигуры по обеим створкам – древние короли из книги литовских сказок? Возле ворот – худой безбородый дед в валенках чистит картошку, а над ним, на одной из створок – встрёпанная пёстрая курица с поникшим на одну сторону гребнем…. Дед не смотрит на меня, даже не поднимает головы, занятый своей картошкой. И курица не смотрит, занятая своими мыслями. А мне и не надо – я знаю, что ДОШЛА.

Сколько раз мне снился этот сон? Десять, двадцать? И всякий раз было вот это желание – подпрыгнуть и затанцевать от невозможного счастья: ну, вот, я и ДОШЛА.
А отчего счастье, почему? Что там, за воротами?
И пустят ли ещё внутрь-то? - вот вопрос....
Но почему-то в том сне это было совершенно не важно. Радость и рай уже были со мной - не по ту, а по эту сторону ворот.

И ещё был один сон. Я лежу в сундуке, прикрытая сверху крышкой. Нет, ни на какой гроб нисколько не похоже, и лежать довольно уютно, и не душно, и тепло, и сквозь щели видны то ли стулья, то ли стволы каких-то деревьев, и, в общем, ни капли не страшно… Так бы лежала и лежала. И вдруг – раз! – кто-то откидывает крышку, и сразу – воздух, свет, не яркий, нет, хрустальный, нежнейший, весь налитый сладчайшей прозрачной синью, а в ней – крики чибисов и ещё каких-то неизвестным мне ангелов, и всплески солнца, и вихрь голубиных крыльев, и совершенно чёткое ощущение того, что ты – такая же, как и всё это. Что тебя нельзя ни вынуть из этого, ни от этого отделить. И кто-то хватает тебя под мышки – так крепко, что ты едва не вскрикиваешь от радости – и на этих самых крепчайших, вытянутых невидимых руках поднимает ТУДА, как грудного младенца, и держит там, пока ты визжишь от счастья, поджав под себя ноги, и собираешься с силами, чтобы вырваться и полететь самой….

Сколько раз мне это снилось? Десять, двадцать? Но я ни разу не вырвалась – то ли не успела, то ли не решилась. Только поджимала ноги и фыркала в лицо лазурным небесам,празднуя мысленно свой выпускной бал.

А вы? Был ли какой-нибудь собственный рай в вашем детстве? Право, вы так хорошо рассказываете – гораздо лучше, чем я.
Курсистка

(no subject)

День, когда ты что-то сделал впервые, обычно запоминается во всех подробностях.
Например, как ты впервые угнал машину.
Или как тебя впервые не взяли на работу, беспощадно указав на отсутствие опыта и профнепригодность.

Машину я угнала тихим летним вечером на опушке какого-то лесопарка, на глазах у её хозяина и толпы свидетелей. До сих пор, убейте, не могу объяснить, зачем я это сделала. Мне она даже нисколько не нравилась – так себе, машинка и машинка. Какой бес заставил меня ни с того, ни с сего, схватить её и, согнувшись в три погибели, с натужным гуденьем покатить в сторону местного болота – понятия не имею. Но до отвращения ярко помню, как, вся скрючившись и задыхаясь, неслась головой вперёд через кусты и пригорки, катила её впереди себя, выжимая все сто семьдесят миль в час, гудела, пыхтела и радовалась, чуя лопатками погоню.

Самого момента утопления машины в болоте не помню напрочь. Помню только лицо растерянного, на разрыв сердца рыдающего хозяина и толпу каких-то разгневанных дядек и тёток, трясущих меня, как грушу, и пытающихся выяснить, зачем я это сделала.

Кто бы мне самой тогда объяснил, зачем.

Точно помню, что никакой неприязни к владельцу погубленного авто я не испытывала. Более того – я его вообще почти не знала. И меньше всего на свете хотела доставить неприятности ему или его потрясённым моим хулиганством родственникам. Тем не менее, вопреки логике мне НЕ БЫЛО СТЫДНО. И это второй загадочный момент в этой истории, потому что слёзы ограбленного хозяина были так искренни и изобильны, а упрёки взрослых в мой адрес – так справедливы и проникновенны, что при любых других обстоятельствах я бы уже орала, рыдала и каталась по траве рядом с безутешным страдальцем. А тут я стояла в центре негодующего круга и светилась тихой торжествующей наглостью, как заправская маленькая ведьма посреди устроенного ею всемирного потопа… Не помню, как меня наказали родители, но помню, что и наказание нисколько не нарушило моего необъяснимого душевного равновесия, смешанного с чувством удовлетворения от хорошо проделанной работы.

Как будто и вправду бесы в меня вселились и проделали всё это моими руками из каких-то своих мелко-бесовских соображений. Иначе никак не могу объяснить своего дикого поведения в тот загадочный вечер.

А на работу меня не взяли уже несколько лет спустя. Как сейчас помню, я пыталась устроиться электриком в королевский дворец. Collapse ).