Category: город

Category was added automatically. Read all entries about "город".

Курсистка

(no subject)

Девушка в автобусе говорит по телефону::
- Погоди, я тебе сейчас вышлю копию и оригинал, а ты сравнишь и скажешь.... Что? Сидишь на кухне без компа? Ну, ладно, давай я тебе тогда на микроволновку вышлю.
И я ловлю себя на том, что уже не знаю, шутит она или нет. Чёрт за ним угонится, за этим прогрессом.

***
На Таганской "ограничен вход", и при приближении к метро тебя, хочешь - не хочешь, начинает затягивать в гущу исторического процесса.
- Молодой человек, аккуратнее! Вы мне своей мусоркой все ноги отбили!
- Фигассе. А что вы называете мусоркой – мою сумку? Так она вон где, а ваши ноги – вон где....
- Молодой человек! Мусоркой я называю....мужчина, ну, что вы лезете вперёд, всё равно ж не пролезете.... мусоркой я называю урну для мусора. Зачем вы её тащите в метро?
- Ничего я не тащу! Она сама за мной тащится, а я даже не видел!....
- Ну, так скажите ей, чтобы оставила вас в покое! Тут и без неё не протолкнуться...
- Во, бля, дворянское собрание, - бормочет кто-то в левой части водоворота. – Дать бы ему этой мусоркой по мозгам, и всех делов...
- Нет-нет, это у нас внутри деструктив, - сдавленно откликаются из правой части толкучки. – Вот мы и рады... ой!... выплеснуть агрессию... А на самом деле проблемы не снаружи.....
- Ну, блин, ну, тут вообще одни долбанутые, - окончательно дрейфит тот, что в левой части, но отступать уже некуда – поток несёт его вперёд.

***
В вагоне метро, возле дверей – маленький бодрый мальчик и тихая, погружённая в свою усталость мама.
- О подозрительных предметах сообщайте мы-ши-нис-ту... Мам!
- Что, мой хороший?
- А я тоже мышинист?
- Ты крысенист, - говорит она, глядя в его запрокинутое лицо, и видно, как они оба зажигаются друг от друга радостью, как одна свечка от другой. – Кроликинист. Морской свинист.
Он радостно ржёт, бодая её затылком, она держит его за плечи, и обоим – так странно – нисколько не стыдно от того, что они друг друга любят и им друг с другом хорошо.
- Нет-нет, не вставайте, - говорит она пытающемуся уступить им место парню с наушниками. – Мы сейчас выходим, это наша остановка.
дворик

(no subject)

Вчера, когда от асфальта внезапно пахнуло не талой водой, а сухой сладковатой пылью, а от пирожка из Макдональдса – деревней, печкой и малиной со сливками, я поняла, что весна таки-пришла. У асфальта, кстати, такой вид, как будто на него напали, ограбили, раздели донага и убежали, а он теперь весь такой ошалелый, не знает, как себя держать и чем прикрыться.

У метро под часами стоит юноша со старорежимным лицом положительного мосфильмовского рабочего. В одной руке держит смартфон и стремительно размазывает что-то пальцем по экрану, в другой держит букет и ритмично хлопает им себя по штанам. Лепестки летят по ветру; их, мелко семеня, зачем-то преследуют голуби.
- Привет, - говорит подскочившая девушка. – Ты чего на мои эсэмески не отвечал? Обиделся, да? Обиделся?.. Эй, стоп! Ты кому сейчас пишешь? Вот кому ты сейчас пишешь, а?!
- Я двадцать восьмой уровень прошёл, - поднимая на неё взгляд и широко улыбаясь., говорит юноша.
- А-а, - говорит девушка и тоже улыбается. - Круто. Молодец.
внутренняя мышь

(no subject)

- Соловей! – вздыхает женщина, выходя из метро.
- Да он искусственный! – успокаивает её спутник.
Трель, доносящаяся из ближайшего кустарника, и вправду какая-то очень уж громкая и однообразная. Не иначе тот самый, которого грозился разбить, встав со смертного одра, китайский император.... Ну, разбить бы не разбил, но куда-нибудь на дальнюю полку уж точно бы забросил и никогда больше не заводил. Вот он и удрал и теперь тайком гастролирует у разных полузаброшенных метро, а натуральные соловьи смотрят на его драгоценное оперение и снисходительно хмыкают: надо же, прилично поёт чувак, хоть и попугай.

***

Мелкий жизнерадостный человек едет в прогулочной коляске, гогочет и аплодирует миру всеми четырьмя конечностями. Мир выглядит польщённым и подтянувшимся – по крайней мере, в обозримом пространстве. После майских дождей на нашей улице выросло столько новых фонарей, что вечер вообще раздумал темнеть, а вместо этого светится изнутри, как поддельный эфиопский опал. Неподдельный эфиопский студент идёт сквозь него к трамвайной остановке.... Почему я знаю, что он студент, и что он эфиопский? Да потому, что он не далее, как нынче утром записывался к нам в библиотеку. Или, может быть, не он, но кто-то очень, очень на него похожий.

***
Бывает, что посреди радужного майского настроения тебя вдруг накрывает жесточайшей гормональной депрессией – от того, что ты, блин, услышала на эскалаторе метро «Жаворонка» Поля Мориа - и ты пробиваешься к дому сквозь сладко-солёную муть в глазах... вот, вот, сейчас захлопнется дверь за спиной, и можно будет всласть порыдать.... И вот именно тогда, когда ты, приплясывая у подъезда, как Женя Лукашин, судорожно ищешь в сумке ключи, сзади подходят пожилая соседка Соня с пожилым бультерьером Булей, и в глазах у обоих – ехидное понимание.
- Я вот тоже сегодня так же, - читается в глазах у Були. – До вечера не выводили, мерзавцы.
Ну, и как после этого прикажете предаваться скорби? Всё настроение сбили, мерзавцы.

***
В любимом моём «Докторе» есть такие плачущие ангелы, при которых категорически нельзя моргать – вмиг отправят куда-нибудь в Проклятое Прошлое и колупайся там, как хочешь. А тут я, смотрите-ка, нашла ангела, который сам неосторожно моргнул – видимо, в присутствии нетрезвого реставратора из глубинки. И вот теперь этот ангел плачет уже по делу, а не по должности, и всё пытается выбраться оттуда хоть на каких-нибудь перекладных. А рейсовый автобус отменили, а электричка идёт, но не наружу, а в ещё более глубокую глубь, и можно, конечно, подрабатывать где-нибудь надгробным памятником, но места тут такие глухие, что вмиг зарастёшь по шейку лопухами и даже на Пасху куличика не принесут.... Нет, в конце концов он выберется, конечно, все выбираются в конце концов, но характер у него с тех пор совершенно изменится. И всю оставшуюся жизнь он будет растерянно улыбаться и мечтать ещё когда-нибудь туда вернуться.

13226805_570059683155382_3858849243240805423_n
бодрость

(no subject)

Вечером искала по всей квартире любимые очки. Нашла их только ночью, во сне. В этом сне я ещё выходила замуж и делала множество других глупостей, но по-настоящему меня радовало только обретение очков – видимо, потому, что там, во сне, я понимала, что только этому факту можно доверять по-настоящему. А перед пробуждением положила их на полочку у окна, чтобы найти там, когда проснусь. Так оно и получилось.

***
Утром, когда я шла к метро, мимо меня проехала на самокате дама в строгом приталенном пальто, офисной юбке чуть-ниже-колена и аккуратных лаковых туфельках. «Кофе нет и не предвидится!» - было написано на газетном киоске.

***
Две девочки, хлопая ботинками, бегут к школьным воротам. Одной лет семь, другой лет десять.
СТАРШАЯ. Ты можешь быстрей? Мы опаздываем!
МЛАДШАЯ. Ага, «быстрей» .... У меня портфель знаешь, какой тяжёлый!
СТАРШАЯ. Я же тебе говорила – не клади расчёску, у меня есть!

А рядом – детский сад, детский гвалт, разногласия поколений:
- Вот зачем ты опять взяла этого дурацкого зайца? У нас что, других игрушек нет?
- Дурацкого?! Да ты понюхай, как он пахнет!

***
Collapse )
Курсистка

В метро

- Ты что орёшь-то на меня?! Ты что орёшь-то?! – орёт кто-то невидимый в толпе на весь вагон. – Заткнись, придурок! Вот щас как дам в морду!..
По мере развития скандала толпа опасливо редеет, расступается и рассеивается по разным концам вагона. И тогда я вижу мужика с мобильным.

Весь красный, с глазами навыкате, сверкающими боевой яростью.
И мобильный тоже весь раскалённый; за версту видно – так и пылает, обжигая ему ухо.
- Ты можешь заткнуться, а? Вот просто, прямо щас – заткнуться! Не зли меня, я тебя прошу! Вот просто – прошу – как человека!

Но мобильный не хочет быть человеком и продолжает жужжать и накаляться. Похоже, что драки не избежать. Вот прямо щас.

А на скамейке неподалёку сидят, прикрыв глаза, парень и девушка. Оба прямые, строгие, с сосредоточенными медитативными лицами.
- Серёж, - не открывая глаз, спрашивает она, - а почему Джульетта оказалась пиратом, а Ромео – морской змеёй?
- Наташ, - не открывая глаз, отвечает он, - спроси что-нибудь попроще.
- Новые Черёмушки! – весёлым пропитым голосом сообщает динамик – А я тут живу!
бодрость

(no subject)

Подслушано в метро

- Нет, ну, она не такая, как мать, даже никакого сравнения… Мать у неё была умница, аристократка, высочайшей интеллигентности, понимаешь? – высочайшей, таких поискать… А эта вся в отца. С виду красавица, а так – дура и нахалка.
- А почему так? Дома, что ли, гадит?
Collapse )
бодрость

(no subject)

Макароны из твёрдой пшеницы, пока их сыплют в кастрюлю, звенят, как серебро или как клавиши у ксилофона. А за окном поёт соловей, и я, возя куском сыра по подставке для чайника, принятой спросонья за тёрку, думаю: надо же, какой красивый звонок у чьего-то мобильника.

***
На остановке загородного автобуса Collapse )
Leserate

(no subject)

Видели утром бабушку с внучкой и мусорным ведром.
- А вот сейчас пойдём ведро выносить – да, Оленька? Вынесем ведро, чтоб ему пусто было…
- С-стоб ему пусто было! - тоненько, сочувственно вторит Оленька.

Ведро тяжело качается в такт их шагам, а мы с Грифоном думаем о том, что впервые на нашей памяти это выражение употребляется не как проклятие, а как обещание исцеления.

***
А в метро так занятно наблюдать за путниками на соседнем эскалаторе.
Вот скажите мне – зачем заводить у себя на лице умопомрачительной красоты усы с острыми, как у шталмейстера, кончиками, все вдрызг набриолиненные, уложенные и ухоженные так, что Пуаро умер бы от зависти - а потом надевать к ним идиотскую шапку-петушок и девчачьи наушники? Неужто трудно было надеть котелок и сюртук, а в руки взять маленький, совсем маленький, портативный граммофончик? Пусть даже и с наушниками, подключенными к трубе.

***
Там же, в метро, видела престранную рекламу: “Телевизор меня портит? Подключите GPON!”
Ну, конечно, телевизор меня портит – да и кого бы он не портил, в наши-то дни? Но вот что это за штука, которая столь чудесным образом нейтрализует его воздействие? Думаю, это та самая вышитая салфеточка, которой надо зашторивать экран, пока телевизор выключен и в тишине копит внутри себя ИНФОРМАЦИЮ. Салфеточка её потихоньку впитывает, чтобы потом, когда телевизор включат, она оттуда не брызнула и не уделала к чертям всю комнату. Вот только ума не приложу: в чём потом эту салфеточку стирать?

***
Нет ничего нежнее, чем пение соловья над шеренгой общественных туалетов в тихом парке за Яузой. Туалеты выкрашены в непримиримо жёлтый цвет – точь-в-точь в тон цветкам акации, которая ещё не зацвела.

Жалко, что я не японец – я бы тогда об этом гораздо лучше написала.

***
- Снежный Человек приходил, - бесстрастно сообщает мне коллега в читальном зале.
- Ты что, ему Мёрфи дала? – настораживаюсь я. – С дисками? Он же фиг потом вернёт! Где его искать-то? – никто же его точного адреса не знает…
- Да ничего я ему не давала, - отмахивается она. – Он в своём обычном виде пришёл. В смысле, в виде следов. Вон, в коридоре….

В коридоре на паласе – невообразимых размеров ребристые, когтистые отпечатки, едва помещающиеся между двух стен. Они ведут к стенду с новыми поступлениями, некоторое время там топчутся, а потом уходят дальше, к полкам с книгами по нарратологии. «Событие есть не что иное, как герменевтический конструкт для преобразования недифференцированного континуума ...» - бормочет кто-то в их глубине. Думаю, я проявлю профессиональную деликатность, если не буду туда заглядывать.
бодрость

(no subject)

***
- Дайте мне бутылочку вермахта! – задушевно прошу я у продавщицы в винном магазине.
- А, это вон там, на третьем стенде, - щебечет она, как ни в чём не бывало, интерпретируя мой идиотизм в лучших традициях предписанной Чеховым деликатности. – Обратите внимание – сегодня хорошие скидки. И апельсиновый сок не забудьте, он в соседней секции.

Решительно, мир ко мне чересчур снисходителен.
Много лет подряд я ходила мимо ресторана под названием «Тульский дворник» и только вчера, случайно отвлекшись мыслью, прочитала, что на его вывеске написано: «Тульский дворик». И, значит, официанты там не бородаты и не кряжисты, и нет у них ни блях на фартуках, ни полотняных рукавиц, которыми они держат, прижимая к животу, не подносы, а горячие противни с пиццей, выпеченной в виде печатных пряников.

«Пора постирать новую люстру!» - сообщает мне одной рекламный плакат в метро, и я нимало не удивляюсь этому, вспоминая своё пыльное чудище под потолком. А ещё по ходу дела вспоминаю, как в немецком переводе Хмелевской какой-то мой немецкий брат по разуму написал, что гости собрались на даче у героини, чтобы помыть её новый абажур. Вот так вот специально съехались, оставив все прочие дела, сгрудились всем табором вокруг таза – и, гогоча, дурачась и кидаясь друг в друга губками и мыльной пеной моют новёхонький, только что купленный абажур. Видимо, какой-то славянский ритуал. Ничего особенного.

***

Опять с размаха наткнулась на описание духов в ленте – и заскулила от вожделения, прижимая к груди пока ещё нетронутый кошелёк… Вы подумайте, духи, которые пахнут качелями на заднем дворе: металл, облупившаяся краска, пот и сок одуванчика. Боже мой, ведь этот запах никогда, никакими усилиями забыть невозможно, потому что время, проводимое когда-то на качелях, не имело ни единой внешней или внутренней границы и расширялось с каждым скрипом, с каждым взмахом, с каждым полусолнцем до размеров самой беспредельной из вселенных, заросшей до горизонта одуванчиками. Вот так они и расширяются, эти вселенные, – а сжиматься начинают уже потом, когда от качелей остаётся только фантомный металлический привкус на ладонях. Подумать только, ведь было же время, когда, просыпаясь среди ночи, мы слышали сквозь пение канализационных труб отчётливые космические позывные, адресованные персонально нам и никому другому… А теперь, просыпаясь ночью, только и думаешь: не звонит ли там, на дне, за толщей городских звуков и канализационных иерихонов, этот чёртов колокол Папы Хэма? Прислушиваешься – и понимаешь: звонит, зараза. Правда, ни капли не зловеще, а красиво и нежно, почти малиново. Утешает ещё то, что он уже много лет так звонит.

***
А ещё, когда вечером стоишь на платформе в метро, и мимо тебя проезжает смутно подсвеченный поезд, в который никого не сажают, и, пока мелькают вагоны, ты видишь в одном из них невыразимо уютный кружок из гуманоидов в спецовках, попивающих из пивных бутылок что-то хорошее и закусывающих тоже чем-то до безумия уютным и аппетитным…. вот тут-то ты и понимаешь, что, как ни крути, а на Марсе жизнь есть, и иногда её бациллы добираются-таки и досюда.
бодрость

(no subject)

Две кассирши в утреннем супермаркете. Одна – отчётливая студентка на подработках: на голове ёжик, на пальцах кольца, в ушах кольца, последнее, припозднившееся кольцо, не найдя свободного места, притулилоь в носу, но видно, что ему там неуютно. Другая – советская продавщица с плаката «Хлеб – всему голова»; немножко добрее, чем в жизни, но всё-таки вполне узнаваемая. Теребит бусы, смотрит в пространство и жалуется той, которая с ёжиком:
- Нет, я всё понимаю: она вся из себя менеджер и всякое такое… Но раз ты менеджер, то ты выслушай человека, а потом ори! У неё же на всё один ответ: «Не контролируйте меня!» Не успеешь рта раскрыть, как она сразу: «Не контролируйте меня!» Вот, честное слово, попрошу когда-нибудь Семёна, чтобы посадил меня в тележку… не в свою, а в продуктовую, чтобы ноги свешивались… Сяду и скажу, чтобы он провёз меня по залу мимо неё. Она стоит, а я мимо еду и вот так ей ручкой! Она только рот раскроет, а я на весь зал: «Не контролируйте меня!»
- Гыыы, - снисходительно одобряет студентка и смотрит в пространство, думая о чём-то своём.

А я думаю: боже мой! Ведь они такие же, как мы. Ну, совершенно такие же люди.
Вероятно, так же думают о нас во внезапном озарении высоколобые профессора и либеральные эстеты, приходящие к нам за книгами, как мы за хлебом в супермаркет. Между прочим, у нас и тележка есть. Почти в точности такая же.

**
Моя собака права – их незримое присутствие в нашей жизни украшает нашу жизнь необычайно.
Особенно в вагоне метро в час пик. Когда нет возможности обернуться и посмотреть.

- А он мне говорит: это же совершенно новая жизнь! В экологической кедровой бочке!

Клуб «Диоген» - думаю я про себя. – Ведь где-то рядом, наверняка…

- Понимаешь, пока ты там сидишь, из тебя выпаривается вся твоя сущность…
- В смысле?
- Ну, в смысле, всякое говно… Всякий негатив, то есть.

Господи, как же я люблю это их незримое присутствие!

- Нет, я не могу…. Мне так надоело по утрам, что у меня рожа по утрам, как у Собянина! Не выдержала, пошла к косметологу…
- И чего?
- Чего? Сама, что ль, не видишь, чего? Теперь у меня рожа по утрам ещё хуже – как у Вахтанга Шалвовича!

Нет, право, иногда жаль, что, сколько ни оборачивайся, всё равно не сделаешь их незримость зримой.

***

Иногда их всё-таки можно разглядеть. Чаще не в метро, а, допустим, в троллейбусе. Но сначала их не видишь, а всё-таки слышишь – то ли из параллельного пространства, то ли с заднего сиденья. Грудной голос, узнаваемый тембр - с хрипотцой и роскошной театральной слезой:
- Ты пойми, мне пить нельзя. Совсем. Так оставь же мне, по крайней мере, роскошь самоупоения!

Ночной троллейбус, сонный город, авангадные дома с дикой, великолепной оранжевой подсветкой.

Нет, не обернусь, ни за что. Если обернусь, то всё испорчу.