Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

Leserate

(no subject)

Благодаря quod_sciam я теперь ношу на себе тяжёлые медовые смолы и чувствую себя старой лодкой, дрыхнущей на отмели. Или развалинами заброшенного завода непонятного назначения – летом, среди пыли, лопухов и пчелиного звона, в облаках полуфантомных мазутно-хвойных испарений. Кстати, у нагретого солнцем кирпича тоже есть строго свой, индивидуальный запах, и он отчётливо в этих духах присутствует.

А ещё благодаря ей же я иногда под настроение становлюсь только что выдернутой из грядки репой – перезрелой, с трещинами, с загрубелой кожурой и чернозёмом на хвосте. До невозможности честный огородный запах, без всяких роккокошных пасторальных виньеток. Дым, солнце, пожухлая трава. Счастье. Такие духи бывают только у неё, и вы их даже не ищите; думаю, что найти их не проще, чем Святой Грааль.

А ещё она небрежно, как хороший хирург, вправила на место моё вышедшее из пазов мировосприятие, выровняла криво повисшую на одном гвозде картину мира и походя определила, какой на самом деле породы моя собака.

Моя собака - никакой не Грифон. Она китайский хохлатый Дракон. Тот самый, который с курносой мордой и весь в усах. Вы не представляете, до чего похож.

Да, и вот здесь - лучшее из всего, что я года-либо читала о… ну, в общем, вы понимаете.
Не могу передать, до чего НОРМАЛЬНЫМ становится мир после того, как такое прочтёшь.
И этот тот редкий случай, когда «нормальный» - отнюдь не оскорбление.
бодрость

(no subject)

По утрам Москва сияет в сладкой медовой дымке, как муха в янтаре.
Нет, не по заслугам, не по заслугам нам дан такой сентябрь.

Тени на брусчатке, голуби на карнизах, ангелы в небесах, инопланетяне среди нас

- Нет, ты прикинь – я так и не смог ей вчера всё высказать!
- Чё, сдрейфил?
- Да при чём тут «сдрейфил»…. Пароль забыл!

- Знаешь, я иногда куплю что-нибудь такое, что мне самой дико нравится, до обалдения… Целый день хожу, любуюсь… а потом возьму и тут же кому-нибудь подарю!
- Оп-па! А зачем?
- А чтобы пойти в магазин и ещё раз это себе купить…
- Нет, я всё равно не въезжаю - зачем?
- Блин, ну, как ты не поймёшь это же такой драйв!
- У-у-у… Не, я то же самое по сто раз не могу покупать. Во-первых, это никаких денег не хватит, а во-вторых – это всё равно, что одно и то же кино по сто раз смотреть, драйва уже никакого….. Не-ет, я, если хожу, то каждый раз что-нибудь новое покупаю.
- У-у-у! Это, если каждый раз новое покупать, то никаких денег не хватит!

Двое хмурых девятилетних мужчин, едва видных из-под школьных рюкзаков. Что они там носят в таких рюкзачищах, эти нынешние? Последний раз я видела такие рюкзаки в фильме «Новобранцы идут на войну»… э-э-э.. какая это, бишь, была война? Не Первая ли мировая?
- Ой! – один из новобранцев притормаживает возле вывески. – Смотри, чего написано - Вен-ди.
- Это из книжки про Питера Пена. Тёлка его, короче говоря.
- А-а-а… Ничего. Фактурная. Только, по-моему, какая-то соплячка….

Может быть, по ночам к ним всё-таки прилетает Питер Пэн и уносит их хотя бы на время из этой чёртовой волшебной страны Гдетоздесь, где им всё никак не удаётся всласть побыть детьми?

Сквозь густую, с проседью листву какого-то помятого непроспавшегося дерева пробивается солнечный луч и с размаха втыкается мне в кольцо.
И я тут же вспоминаю, как совсем недавно, буквально на днях тоже была десятилетней женщиной, и сентябрь был такой же безмятежный, пахучий и томно-прозрачный, и я ехала с мамой на дачу к маминым друзьям, грациозно развалившись на скамейке электрички и обмахиваясь настоящим испанским веером. А на даче у маминых друзей меня тут же взяла в оборот какая-то дикарка, смуглая, как Маугли и безжалостная, как Питер Пэн
- Ну, что - в парк? - сказала она, вспрыгивая на подоконник и грозя кулаком фее, летающей над её левым плечом.
- Без взрослых? – радостно ужаснулась я.
- Без КОГО? – для приличия уточнила она.

И я вспомнила, что эти маугли и питеры пэны вообще не знают, что такое взрослые, и, радостно взвизгнув, как Маргарита, выскочила из своего величаво-жеманного образа и, разом помолодев до своих природных десяти лет, взвилась вместе с ней в небеса и полетела над дикими, беспредельными джунглями с корявыми, как баобабы, скамейками и плохо заасфальтированными дорожками.

Боже мой. какой это был драйв!
А потом, вдосталь упившись свободой и безнадзорностью, мы сидели в глубине джунглей и рылись в куче драгоценностей, оставленных там какими-то беспечными пиратами.
Дикарка не знала их названий и, выхватывая из кучи очередной самородок, вопросительно смотрела на меня, а я надувала щёки и выкрикивала наугад:
- Полупрозрачный кварц!
- Гранит!
- Сланец!
- Галька!
- Застывший гудрон!

Почему-то все более или менее стоящие драгоценности она забирала себе; мне оставался лишь какой-то щебень и осколки битого кирпича. Но я была так пьяна и счастлива, что мне было ничуть не жаль.
И вдруг в руке её сверкнуло и засияло на солнце нечто, разом пробившее моё сердце навылет.
- Полевой шпат, - совсем уж наобум сказала я и облизнула пересохшие губы.
- Мой, - кивнула она.
- А может.., - вскинулась я в робкой надежде
- Нет, - отрезала она и мгновенно спрятала эту Невозможную Красоту в какие-то свои потаённые дикарские защёчные мешочки.

И все оставшиеся тридцать с лишним лет я безнадёжно грезила о так и не доставшемся мне сокровище, пока однажды случайно не встретила его в кольце на витрине какой-то задрипанной ювелирной лавки.

Это был он. Я узнала его с первого взгляда. И лишь потом, чуть попозже, узнала, как его зовут на самом деле.
На самом деле я не так уж и ошиблась. Беломорит. Его зовут Беломорит.
И внутри у него тихо, тяжеловато переливается и плещется сонное ледяное море, а за ним простирается дивный, страшный северный мир, только что переживший Рагнарёк и благополучно этого не заметивший. Безнадзорный и беспредельный, как тот давний день, когда он встретился мне впервые.

Теперь я не расстаюсь с ним никогда.

А вы, если хотите, тоже расскажите мне про свой любимый камень, но – чур! – только про один. А то знаю я вас - расхватаете всю кучу, другим ничего и не достанется, кроме щебня и битого кирпича :)
Курсистка

(no subject)

Бабки у нас в деревне до невозможности хороши.


- Ой, в лес так хочется – прямо сил нет. Были бы грибы – так бы подхватилась и побежала.
- А вы так сходите, не за грибами.
- Не за грибами? Не-ет, это я нипочём не дойду. Ноги, вон, тяжеленные стали, как гири – по двору пройти, и то тяжело. А ты говоришь – в лес!

- А Степан у меня хороший был, ничего не могу сказать. Ну, всем хорош! Одно только: водки в рот не брал и не дрался. Да мало, что не дрался - за всю жизнь мне ни разу слова грубого не сказал!
- Так это же, наверное, хорошо?
- Конечно, хорошо. Кто ж говорит, что плохо? Я и говорю: всем был хорош, паразит, - ну, всем! (С глубоким вздохом). А грубого слова так ни разу и не сказал!

- Нет, одной тут не скучно – я ж привыкла одна. Так вот сядешь вечерком, лампу зажгёшь… а мысли да-ле-ко-о-о уходят…
- О чём мысли-то?
- И, милая моя! Да что ж я, помню, что ли? Я-то, вон, гляди, какая старая – и мысли такие же… все со сколирозом…. Пока обратно в голову придут – всё напрочь позабудут.

***
А любимейшая моя из местных старух – это пижма.
Это только кажется, что она, высыхая, превращается в мумию. На самом деле она и в высохшем виде – живая, терпкая, нежно и потаённо пахнущая мёдом и полная каких-то красивых отрешённых дум. Надо уметь так стареть. Утрачивая краски, приобретать тончайшую графическую чёткость. Утрачивая гибкость, приобретать прочность и несгибаемость. Из простодушной доморощенной акварельки превращаться в изысканный салонный силуэт, кропотливо вырезанный фигурными ножницами и безупречно вписанный в лёгкое облачное пространство между землёй и небом..

***
Соседи уехали в город и забыли выключить радио.
Целый день оно бодро лопотало что-то на своём визгливом обезьяньем языке, натужно смеялось, вскрикивало, объявляло какие-то конкурсы, пело, плясало и водило само с собой хороводы за соседским забором. Под вечер оно измучилось, охрипло и из последних сил давилось оптимизмом, путаясь, всхлипывая и с отчаяния то и дело переходя с рэпа на симфоническую классику и обратно. К ночи оно окончательно переосмыслило прожитую жизнь и, вздыхая под тихий индейский бубен, тепло и заунывно причитало над дремлющими в сладкой дымке огородами:
- Э-хей-о-хо-о-хей-о-хо! О-хей-э-хей-о-хей-о-хо!

Не передать, как это шло и к дымке, и огородом, и к пахнущей мёдом и сухостоем пыльно-золотой стерне за дальними избами.

***
Междугородный автобус ранним утром в будний день бывает на диво тих и уютен.
Красноватый полусвет, красные бархатные шторы на окнах, глухо кашляющий кондиционер, запах яблок, смородинового варенья и нежной предосенней прохлады. Все, кроме водителя, спят безмятежнейшим из снов; дождь стучится в секло, мир качается на ходу, как колыбель, и явственно кажется, что где-то рядом мурлычет кот, звенят гирькой ходики и кто-то бродит по проходу в ночной сорочке и тапочках, держа в руках погашенную керосиновую лампу.
бодрость

(no subject)

А Деревня-На-Холме у нас и правда есть.

Раньше её было особенно хорошо видно со стороны луга. Но в этом году на лугу стоят табором цыгане, торгуют каким-то «крепежом», подразумевая под этим не то скобы и болты, не то новую разновидность синтетического наркотика, и с утра до вечера слушают «Эхо Москвы». Нет, я не могу поручиться, что они его прямо-таки слушают, но факт тот, что оно у них всё время включено. Вероятно, именно под его воздействием в прошлую пятницу старшая коза Маринки Власовой Зорька Карбуда гоняла по всему лугу местного подполковника милиции, у которого сама же до этого спокойно брала взятки и без звука пропускала его к реке. Впрочем, возможно, она гоняла его не под воздействием эха а под воздействием «крепежа».

Да! Я же не про козу, а про деревню.

Так вот: с другой стороны луга, где цыган нет, эта самая Деревня-На- Холме тоже просматривается неплохо.

Чёрные разлапистые силуэты крыш, перекошенные кто влево, кто вправо – смотря с какой стороны смотреть. По сравнению с ними силуэты деревьев на том же холме кажутся ровными и аккуратными, как леденцы на палочке. Вечером на вершине поочерёдно загорается три жёлтых огня, и тогда контуры деревни окончательно утрачивают объём и расплываются по сгущающемуся небу, как перистые облака. Но к утру они опять собираются в кучку и опять торчат на своей возвышенности, как декорация к тайскому театру теней.

Но это не тень и не мираж. Это настоящая деревня. Просто войти в неё почему-то нельзя.

Приблизиться – можно. Но, пока приближаешься, её не видно из-за деревьев. Зато слышно всё, что там происходит, да ещё так отчётливо, как будто это у тебя под боком. Как мычит пастух и матерится корова, как бабка с непонятным тягучим акцентом кричит: «тюка-тюка-тюка» и гремит ведром, как скрипит колодезный журавель, высматривая среди плавающих в воде окурков и звёзд колодезную лягушку, как в тёплый вечерний воздух одна за одной падают капли радиостанции «Маяк», сливаясь с бульканьем неисправной колонки и соловьиным бормотанием, как вдрызг пьяная газонокосилка нового образца то и дело принимается орать песню про какую-то вторую эскадрилью и тут же стыдливо умолкает, подавившись слишком густой травой, как грачи долбят клювами по немецкой каске на огородном пугале, как сонно потягиваются, скрипя боками, кабачки на грядке, и как в местном молельном доме мормонов играет «Свадебный марш» Мендельсона.

Между прочим, в этой деревне живут не только мормоны. Мужики там тоже живут – и даже работают на местной МТС, а кое-кто так и в райцентре. И тётки живут – я сама видела, как их возят на автобусе на животноводческий комплекс. Но вот как они попадают после работы домой, я понятия не имею. Я вообще не знаю, как тамошние люди попадают в эту деревню. Мне лично это ни разу не удавалось.

Иногда прямо кажется, что вот оно, вот! - почти получилось! – ещё один поворот, и ты там! И, ещё не повернув, ты точно знаешь, что за поворотом будет здоровенная некрашеная изба-пятистенок с новенькой тарелкой «триколора» под старой шиферной крышей, с узорными наличниками, вросшими в землю, как веки у вия, и с дремучим палисадником, доверху затопленным разноцветными полудикими флоксами. И что во дворе там пахнет цветущей липой, курятником и подгнившими с прошлого года дровами, а в избе – сыростью, свежевымытым дощатым полом, пыльными шторами, кошками и вареньем… Поворачиваешь – и…..

И – ничего. Только громадный, до горизонта, луг, сплошь засеянный клевером. Колышется, шуршит и благоухает на всю ивановскую, И от аромата и разочарования заходится сердце.

Немножко пониже там, правда, есть деревня Горнево. Почти такая же, как та, но не та. И её-то как раз с нашего луга почти не видно