Category: еда

счастье

(no subject)

Ездила в отдалённый район, полный дикорастущих пятиэтажек и прекрасных немногословных аборигенов. Заблудившимся путникам там не рады. Возможно, сказывается какой-то древний исторический опыт.

- Мужчина, что вы давите на кнопку? Звонок вообще-то не для вас!
- Простите, это автошкола?
- Какая ещё автошкола? Это центр интеллектуального развития молодёжи!
- Да нет же, должна быть автошкола! Вот, у вас тут, над дверью написано....
- Мужчина! Я понятия не имею, что у нас тут над дверью написано!...

...А вот мне как раз нужна не автошкола, а местная жилконтора. По добытому мною адресу её нет как нет, но мы же не агностики, в конце концов.
- Есть, есть! – говорит возникший на моём пути ангел в гриме и костюме дворника. – Во-он тот подъезд.
- Это точно она? А.... вывеска где?
- Нету вывески! И домофона нету. Надо ждать, когда кто-нибудь выйдет, а так не войдёшь....
Из полуподвальной дверцы высовывается рука, манит к себе моего спасителя, и через минуту из глубин полуподвала доносится: «Зачем ты разговариваешь? Кто тебя просил?» - «А если спрашивают?..» - «Мало ли, что спрашивают! Они спрашивают, а ты не разговаривай! Разве это твоя работа – разговаривать?!»

В таких районах всегда есть сакральные места, о которых не надо знать пришельцам. Тамошняя жилконтора и есть такое место. Изнутри она вся выложена мрамором, и там ходят безмолвные жрецы, погружённые в медитацию и унизанные перстнями.

***
Два мелких пацанёнка, по виду не крупнее второклашек, идут домой из школы. Одни, без взрослых. Редкое зрелище в наши дни.
На переправе через лужу один роняет мешок со сменной обувью. И.… нет всё-таки этот народ – другая планета; ну, кто бы из нас, нынешних, откликнулся на такое событие ликованием и прыжками с разбрызгиванием во все стороны пузырчатой, как газировка, весенней воды.
Истекающий влагой мешок извлекается наружу, и его печальный облик вызывает у этих двоих новую бурю бессердечного восторга. Ещё один мелкий товарищ, конвоируемый бабушкой, косится на них с неприкрытым неудовольствием и скрытой завистью – а потом тихо, как бы случайно спускает верёвку собственного мешка и тащит его по воде, как кораблик, делая вид, что сам того не замечает.

***
Днём шла к метро, а навстречу мне толпами шли счастливые просветлённые люди, просто какая-то бхагавад-гита на выезде. Молодёжь с яркими, как от поцелуев, губами, дамы с томной размазанной помадой, какие-то интеллигентные вурдалаки со стыдливой сытостью в глазах и блестящей каплей крови на подбородке.... И все почему-то облизывались - все как один. И только на углу улицы всё стало понятно. Там стоял мужик в заляпанном алым фартуке и торговал карельским вареньем. По обе стороны от него, в окружении банок и баночек стояли исходящие райской сладостью бочонки, и он черпал из этих бочонков громадными, как братины, пластмассовыми ложками, и кормил всех, без разбору чинов и званий, и тут же наливал из самовара остывшего чая, а потом перебирал банки со скоростью уличного напёрсточника, выхватывая из общей груды то малину, то вишню, то карельский фрукт ананас, то амброзию чистую с нЕктаром сладким. И хотите верьте, хотите нет, а я самолично видела, как из-за туч украдкой высунулось солнце, обмакнуло луч в одну из банок и тут же спряталось обратно за тучу, чтобы там без помех его облизать.
дворик

(no subject)

Вчера, когда от асфальта внезапно пахнуло не талой водой, а сухой сладковатой пылью, а от пирожка из Макдональдса – деревней, печкой и малиной со сливками, я поняла, что весна таки-пришла. У асфальта, кстати, такой вид, как будто на него напали, ограбили, раздели донага и убежали, а он теперь весь такой ошалелый, не знает, как себя держать и чем прикрыться.

У метро под часами стоит юноша со старорежимным лицом положительного мосфильмовского рабочего. В одной руке держит смартфон и стремительно размазывает что-то пальцем по экрану, в другой держит букет и ритмично хлопает им себя по штанам. Лепестки летят по ветру; их, мелко семеня, зачем-то преследуют голуби.
- Привет, - говорит подскочившая девушка. – Ты чего на мои эсэмески не отвечал? Обиделся, да? Обиделся?.. Эй, стоп! Ты кому сейчас пишешь? Вот кому ты сейчас пишешь, а?!
- Я двадцать восьмой уровень прошёл, - поднимая на неё взгляд и широко улыбаясь., говорит юноша.
- А-а, - говорит девушка и тоже улыбается. - Круто. Молодец.
минни-шопоголик

(no subject)

Непонятным коллекционным ветром ко мне занесло не куклу, а воплощённую американскую мечту с винтажной рекламы кондитерской фабрики. Нет, правда – до тошноты дивная девочка-пироженка, конфитюр и взбитые сливки; семейка Адамс таких не глядя топила в пруду, если только перед этим сама не умирала от сахарной интоксикации. Диабетикам я бы вообще не стала её показывать... у меня у самой при взгляде на неё пробуждается тоска по дьявольским куклам мадам Вонг и солёным огурцам. Все прочие мои куклы, бледные пыльные интеллигентки, ещё больше побледнели на фоне этого круглолицего оклахомского оптимизма и ясных, хитрющих, мнимо-восторженных глаз. Зато теперь я просыпаюсь в комнате, отчётливо пахнущей клубничным мороженым и самодельными леденцами, и вспоминаю, как в детстве, на коммунальной кухне, держала над конфоркой ложку с водой и сахаром, и вода закипала, а сахар темнел, пузырился, благоухал на всю ивановскую и сиял, как мамина янтарная брошь.

***
«Кукольные» объявления на Авито – отдельный прекрасный жанр.
«Продаётся кукла с хорошим состоянием!» Согласитесь, звучит заманчивей, чем «кукла со слезой от мастера», хотя там есть и такая, и мастера, конечно, жалко.
«Купите куклу! Не двигается, стоит в шкафу». Казалось бы, должно успокаивать. Но ничего подобного.
«Срочно продаётся кукла-строитель! ГОВОРЯЩАЯ!» Несомненно, в доме есть дети, иначе к чему бы такая срочность.
И вот это вот «кукла в идеальном виде, нуждается в реставрации» сразу наводит на мысль о хрупкости бытия и о сугубой относительности наших идеалов.

- А знаешь, почему старые куклы - как люди? - говорит мне знакомый семилетний эксперт, очень правильно, как живого младенца, держа на руках косоглазого пупса, который старше её как мимимум лет на сто . - Потому что у них голова пустая!

И, в общем, трудно с этим не согласиться, угу.
Хотя на самом деле я понимаю, что она имеет в виду. Что там, в этих полых пространствах, есть место для личности и место для души.

***

Но если серьёзно – как же они хороши, эти старые куклы, что бы там им ни приписывали сгоряча их взбалмошные хозяева.... Громоздкое целлулоидное дитя пятидесятых годов производства Охтинского химкомбината – это же Рим, майолика, античный божок, итальянский ангел; возьмёшь в руки – а оно легче ангельского пера. Чулки в рубчик, рубашка в кружавчик, на щеке - трещина, в лице – дивный, классический покой. В детстве я бы такого точно не хотела... как с ним играть? - всё равно что с гипсовой фигуркой в фонтане или с мраморной статуей на фронтоне метро. Но невозможно налюбоваться на этот игрушечный ампир в мятой крестильной рубашке - такой он нежный, настоящий и задумчиво-нездешний.

Или вот – Флора Дора, начала тысяча девятисотых. Взяла её временно, у знакомых, для выставки - и теперь страдаю, как тот Тристан: хороша, голубка, да не моя. Рядом с ней на той же витрине - ещё одна куколка, реплика старинной, чистый сахар, чистый восторг, "в них жизни нет, всё куклы восковые" а эта – кривая, щекастая, вся разболтанная, как Буратино, и живая, как не знаю кто. И эти глаза с поволокой, и кровь, играющая под тонкой кожей толстых неглазированных щёк.... Нет, фотографий не будет, и не просите. На фотографиях – просто милый мордатый хомяк в бархатной шляпе поверх сбившегося набок парика.

Смотрите, вон, лучше на американку, она фотогеничная.

29594564_966742193499481_600453104784427804_n
доктор

(no subject)

На блошином рынке в незнакомом городе купила старенького немецкого пупса в розовом чепце и была счастлива, как в детстве, когда мне подарили трёхтомный «Определитель позвоночных животных фауны СССР». Проснулась. Чорд, никакого пупса. Тоже ужасно детское ощущение: ведь было же, даже руки до сих пор помнят, как держали – и на тебе, как конфетку изо рта вынули. Посмотрела на свернувшийся калачиком ноут. Подумала о том, какая страшная штука – Интернет; вот жили же мы без него, и уж тогда-то твёрдо понимали, где сон, а где явь. А теперь....

Короче, после моего получасового блуждания по Сети пупс вывалился мне в руки прямиком из чьего-то чужого сна. Тот самый, один в один, только в другой одёжке. Но до этого я успела по уши погрязнуть в несказанных этих девичьих грёзах, фарфоровых, целлулоидных, дурацких, кружевных... Через полчаса я уже знала, кто такой Арманд Марсель, чем ранний Зонненберг лучше позднего, и как отличить Хойбаха от Хельбига, а «родные» башмаки - от «неродных». Боже мой, какие сокровища! Какие щёки, какие зубки, какие барыньки! И как с ними обращаться, непонятно – у них одни носки стоят две тыщи, клянусь! Мои, например, стоят двести. И кто я буду при такой кукле? Горничная? Крепостная? Ёлки, если что, воображаю, как бы она мною помыкала... да мы тут все перед ней ходили бы на цыпочках – ни у кого из нас нет носков за две тыщи, даже у Грифона... Какое счастье, что мне приснился бюджетный народно-демократический пупс из пятидесятых, с мягким тельцем и мягким нравом, а то прямо не знаю, что бы я делала.

За каким бесом он мне сдался? Понятия не имею, я ведь отродясь не любила кукол. Ну, ладно там, коллекционные, фарфоровые, изысканные пылесборники, сомнительное украшение интерьера.... Но этот – это же никакой не сувенир, а самая настоящая игрушка, живая и недвусмысленная. Которую с нездешней силой хочется переодевать, обожать и нянчить.... И вот он уже сидит, зараза, на моей полке, весь в искусственных шелках и кружевах, как отпрыск швабского курфюрста, и смотрит на меня с такой снисходительной нежностью, что сердце тает и истекает малиновым сиропом.
- Зонненберг! – говорю я подруге. – Самый настоящий. И механизм рабочий, только ключик потерян.
- Это хорошо, что потерян, - говорит подруга. – Значит, «хайль-гитлер» сделать не сможет.
- Он послевоенный! – обижаюсь я.
- Тогда ладно, - говорит она.
- Да что вы всё «он», «он», - говорит мой семилетний сосед. – Это девчонка. Что, разве по чепчику не видно?
бодрость

(no subject)

Кто бы мог подумать, что лучший в Москве кофе готовят в мелкой сырной лавочке в хитровской подворотне. И, нет, это не реклама, потому что где именно эта лавочка, я вам всё равно не скажу, тем более что свои сакральные кофейные места есть у каждого, и их тайну вы, небось, тоже никому не выдаёте. Но если мне грустно и хочется напиться, я иду прямиком туда, потому что от спиртного мне в таких случаях только хуже, а от этого кофе я уже через четверть часа обнаруживаю себя скачущей по сугробам и мысленно поющей «Марсельезу». Беда только в том, что сейчас все переулки – один сплошной сугроб, и есть опасность не разглядеть под снегом временнУю дыру, оставленную рабочими после очередной перекладки плитки, и провалиться куда-нибудь в семнадцатый век. А сами посудите, что там делать, в семнадцатом веке? У тамошних домов такие стены, что ни мобильный не ловится, ни интернет – серьёзно, спросите у реставраторов. Вон, в бывших палатах дьяка Украинцева сделали антикафе, так теперь всё время мучаются с вай-фаем. Пробовали провести там анти-интернет, но, во-первых, говорят, он трафик жрёт, как крокодил, а во-вторых, никто не знает, как в него войти, потому что ключи у дьяка Украинцева, и он их никому не даёт.
сквайр

(no subject)

В Ярославле я жила на любимой Республиканской улице, в самой лучшей её части – рядом с караоке-баром «Гидроспецфундаментстрой» и домом под номером 221. В караоке-бар я не пошла – судя по названию, там сплошной рэп, и в дом 221 не пошла тоже – не было у меня в этот раз никаких дел к мистеру Холмсу, и, как по мне, так и слава богу. Знаем мы, с какими делами ходят к мистеру Холмсу.

DSC05920

А постоялый двор при академии Пастухова, где я жила, оказался прекрасен и аутентичен. Наконец-то я поняла, зачем этим домам нужны были швейцары – вовсе даже не для форса, как я раньше думала. Когда ты, пыхтя и навалившись всем телом, одолеваешь первую дверь подъезда, а за ней немедленно оказывается вторая, вдвое прекраснее и увесистее той, то рука прямо-таки тянется к карману за двугривенным – а дать-то и некому, вот незадача. А за дверью – тот самый до дрожи любимый запах; не спрашивайте меня, я не знаю, чем пахнет 1895 год, точнее, знаю - вот этим подъездом и пахнет. И чугунные перила, и стёртые ступени, и ласковая мышиная тишина, а из окон видны розовое спросонья небо и мускулистый, подтянутый тренажёрный зал.

Нет ничего отраднее, чем возвращаться в этот дом по вечерней улице и слышать под ногами хруст снега, а не реагентов, и не верить своим ушам. Магазинчик «Офицер» обнимается с винной лавкой, но я уже знаю, что он хоть и пьяненький, но добрый, и ходить мимо него ничуть не опасно. В названии кафе «Якорь» не горит буква «Я», впрочем, это не здесь, это ближе к набережной, и потому тоже не страшно. Зато в баре «У Штирлица» всё в порядке; хотя я не знаю, как там ухитряются расслабляться мужья, зная, что в каждую минуту за соседним столиком может материализоваться жена с мягкой укоризной во взоре.

DSC05717

А заманчивей всего – кабачок под названием «Пни». В детстве, помнится, мы с сестрой часто любовались вывеской в Парке культуры - «Горячие пончики». В ней, как водится, не горели определённые буквы, и мы не могли нарадоваться: горячие пни, какая красота. Может быть, это такие специальные фрикадельки? Или ромовые бабы, окунутые сперва в горячий ром, а затем – в горячий шоколад? Наши знакомые ромовые бабы, как правило, отличались сухостью, малоизюмностью и спартанским убранством, но кто-то нам сказал, что настоящие должны быть именно такие – ром и шоколад! Представить-то страшно, не то что откусить....

А вдруг в этих «Пнях» подают нечто подобное? Нет, в самом деле, должны же такое где-то подавать!

- Держи карман шире, - сказала мне подруга. – Это вообще не название, а инструкция. Ну, пишут же на дверях: «на себя», или «от себя», или «звони».... Тут аналогично.

Так я и не решилась туда зайти. Но в следующий приезд уж непременно.

DSC05726
дворик

(no subject)

Ходили с Грифоном прививаться от бешенства, стояли в очереди в регистратуру, разглядывали шикарный рентгеновский снимок фламинго, занимавший полстены. «Пойдём отсюда!» - вздыхал Грифон, сидя у моих ног.
- Да-да, я записала. Бублик, - говорила кому-то регистраторша в трубку. – На завтра, на восемь тридцать. Погодите, сейчас заполню карточку. Курагин... а имя-отчество?... Ах, это ваша собачка – Курагин? А вы, значит, Бублик?!
«Пойдём отсюда», - вздыхал Грифон, сидя у моих ног.

***

На трамвайной остановке свищет ветер и бренчит невидимый небесный колокольчик. Смартфоны держать холодно – пальцы мёрзнут, поэтому люди томятся и поневоле начинают рассматривать окружающий мир
- Мам! А на том балконе – какие цветы?
- Вон на том? Маргаритки.
- А почему маргаритки – это цветы, а валентинки – это сердечки?
На это есть универсальный ответ: «Шарфом рот закрой, а то простудишься». Но эта мама какая-то особенная. Терпеливая и внимательная.
- Маргаритки – это просто так, женское имя, а валентинки – это в честь святого Валентина.
Дочь уважительно хмурится, задирая голову.
- А аскорбинки? Аскорбинки в честь кого?
- Шарфом рот закрой, а то простудишься….

Девушка с парнем, дыша друг другу на руки, обсуждают планы на вечер.
- Нет, к Андрону не пойдём. Он опять будет гречневой кашей с «Бейлисом» кормить.
Я тут же представляю обливной горшок, в нём утопает в нежных пьяных сливках распаренная гречка, а из неё торчит деревянная ложка, расписанная ирландскими узорами... Нет, пожалуй, я тоже к Андрону не пойду.

Мимо нас, артистически имитируя звук приземляющейся ТАРДИС, проезжает маленький синий трамвайчик с тонированными стёклами. Звук абсолютно ТОТ САМЫЙ, у меня даже мурашки ползут по затылку. Разумеется, он не останавливается – да и кто бы сомневался.
- Это какой номер был? – интересуются, оторвавшись друг от друга, нелюбители каши с Бейлисом.
Трамвай с астматическим всхрапом исчезает за поворотом, но я точно знаю, что он БЫЛ, что я его не придумала. Если бы придумала, сказала бы, что не синий, а какой-нибудь другой. Для правдоподобия

На снимке - просто так себе трамвай, не тот самый.
DSC04524
дворик

(no subject)

Хмурый парень лет тринадцати конвоирует куда-то малютку-сестру; та бодро семенит, цепляясь за его руку, и тянет длинную, вредную, неумолчную ноту протеста. Парень морщится:
- Ну, ё, ну, что не так-то? Шоколадку купил, солнце, вон, зажёг… Чего ещё-то тебе?
«Тоскаааа!» - бессловесно и басовито жалуется малютка. И вдруг видит нас с Грифоном. Мгновенно выключает звук, тормозит, отцепляется от брата, неуверенно гыкает и, не сводя с нас сияющих глаз, делает несколько пробных хлопков в ладоши.
- Ага! – торжествует брат. – Я же говорил тебе, что будет что-то прикольное!

На углу между уходящей зимой и расцветающей весной стоит нищий в будёновке со звездой и в куртке с британским флагом.
- С праздником, дамы! – кричит он нам. И, увидев, как мы роемся в карманах, качает головой и делает протестующий жест. – Не трудитесь, медам. Я не торгую добрым к вам расположением.

***
Со стороны Монетного Двора безжалостно, на весь квартал пахнет горячими ватрушками. Не просто пирожками, о, нет. Этот запах просевшего под тяжестью творога теста, пропитавшегося его соками, не спутаешь ни с чем – равно как и запах самого творога, горячего, в меру сладкого, чуть подгоревшего и абсолютно честного, не усложнённого никакими ванильно-изюмными виньетками. Кто бы мог подумать, что свежеиспечённые деньги так хорошо пахнут.
А вот булочная рядом с магазином «Веломир» не пахнет ничем, но обидно не это. Обидно, что хозяева не додумались назвать её «Хлебников».
- Су-пре-мар-кЕт! – читает вывеску вслух какой-то очень юный Хлебников. – Гов-нак! Мама! Магазин «Говнак»!
- Это не «в», а «з», - вздыхает занятая своими мыслями мама.
- Гов-наз! – радуется Хлебников, не желая окончательно отрекаться от красоты первоначальной концепции. – Магазин «Говназ»!
«А у нас есть вина с рейтингом восемьдесят плюс!» - хвастается очередная реклама на очередной винной лавке. И я почти не шутя понимаю, насколько это нешуточный стимул.
Ёлки. Дожить. Предъявить паспорт. Притащить домой влажные, звякающее в авоське бутылки. Созвать таких же подруг, наполнить бокалы, по очереди прикурить от цифры «восемьдесят» на именинном торте…. Да и осталось-то совсем чуть-чуть, если подумать…. Эх, жалко, что идея с прикуриванием не свежа, а почерпнута где-то в Сетях; но в наше время свежих идей вообще уже не бывает - хорошо хоть, ещё бывают свежие ватрушки.

***
Когда в те места, где я живу, поздним вечером случайно забредает троллейбус из тех мест, где я работаю, у меня тотчас возникает ощущение пространственно-временного сбоя и совмещения параллельных границ. И я точно знаю, что, если в него сяду, то уеду обратно в начало дня и опять пойду на работу, только в библиотечном дворике вместо памятников будет пруд с горбатым мостиком и припаркованными рядом старенькими НЛО, а охранник будет со шпагой, с повязкой на глазу и в белом пудреном парике с косицей.

16997897_1279235055487596_3396166546417927167_n
бодрость

(no subject)

О, эти дурные коллекционерские страсти.
Вынуть из Сетей случайно запутавшийся в них артефакт.
Положить в «корзину». Накрыть крышкой. Сторожить. Делать вид, что и думать забыла. Вспоминать. Приоткрывать. Делать вид, что надеешься уже его там не увидеть. Потом усилием воли отключить волю и машинально нажать на спусковой крючок. Подтверждаете покупку? Да, да, подтверждаю, и не смейте больше переспрашивать!

Рыцарский перстень. Чудовищный кич. Королевская красота. Не знаю, кто рискнул бы его надеть – разве что Фальстаф. Ну, или Портос, к вящей радости глумливца Д’Артаньяна. Не кольцо, а старинная сага в косноязычном пересказе для младшего и среднего школьного возраста. Громадное, увесистое, развесистое, невесомое. Корявое, как пень, суровое, как ролевик-реконструктор. Сочетающееся со всем, кроме здравого смысла. Продавец сказал, что в нём аметист. Аметист в ответ игриво подмигнул и изменил цвет с благородно-лилового на благородно-бурдовый. «А почему от него пахнет копчёной колбасой?» - хотела спросить я, но спохватилась, что вопрос риторический. Кстати, от него так до сих пор и пахнет – видимо, это его природный запах. И сейчас оно лежит в шкатулке, чувствует себя украшением коллекции и травит тамошним обитателям неприличные анекдоты тринадцатого века – даром, что само там никогда не бывало, а только понтуется.

Как его носить, прямо не знаю. Но ведь нельзя же не носить.

16729401_1393916300648129_7812565152872269682_n
бодрость

(no subject)

Февраль – уже весенний месяц, не зимний. В феврале мусорные контейнеры обрастают новогодними ёлками, а новогодние ёлки вокруг мусорных контейнеров – свежими нежно-зелёными отростками на кончиках мёртвых веток, самыми настоящими, со всеми сопутствующими аналогиями. Говорят, какой-то князь Андрей уже наступал на эти грабли, и не имеет значения, что у него они были дубовые, а не еловые. Хотя дубовые, наверное, бьют крепче.

***

- При депрессии обязательно нужны витамины, - сказала мне подруга. - И лучше натуральные, а не вот это вот всё.
Окрылённая этой нехитрой истиной, я пошла в магазин. И полчаса спустя не вышла – выпорхнула оттуда, прижимая к груди пакет. В пакете, свернувшись, дремал свитер цвета молодой моркови, нежный, сочный и абсолютно натуральный - чистокровный беспримесный кашемир, а не вот это вот всё. Пока шла домой, снег сиял, как сумасшедший, и Юпитер был размером с полнеба, и ветер не выл, а пел, плясал и нарочно шуршал моим пакетом, чтобы лишний раз напомнить всему свету о пользе витаминизации.

***
Утром позвонила всё та же подруга:
- Наконец-то хороший сон, представляешь? Как будто я теперь живу в огромном доме, таком старинном и жутко мрачном. Передние комнаты ещё ничего, а чем дальше, тем мрачнее, а коридор – вообще мрак, и сразу видно, что ведёт прямиком в подсознание, ко всем этим монстрам из подкорки… ну, кто там?... муж мой бывший, нынешний директор, потом учительница физики… не моя, а Юркина, но моя там тоже где-нибудь бродит, наверняка… И я думаю: всё, туда я точно не пойду, а останусь-ка я лучше на кухне. А там кухня такая громадная, с буфетами, с холодильником, а в буфете целые батареи варенья старинного, не с крышками, а с такими тряпочками сверху – красота. И я думаю: мука есть, яйца есть – напеку-ка я, братцы мои, пирогов. И такие пироги получились, обалдеть – с вишней, с малиной, с крыжовником. Главное, что вишнёвое там было без косточек, это вообще удача, редко в каком сне такое бывает…... И вот я их разрезаю на кусочки, а они мягкие-мягкие, все так и пышут, и варенье подтекает, и жрать можно, сколько захочешь – это же сон, во сне же не толстеешь, вообще красота…. Ну, думаю, теперь даже если ЭТИ и придут из коридора, я им сразу чайку, и пирожка, и хлебушка мягкого с маслицем….
- Я бы на их месте пришла, однозначно.
- Нет, эти - нет, слава богу, не пришли. Вообще никого не было - красота такая. Давно у меня такого не было, чтобы я, пироги и больше ни одной живой души во всём доме. Дети в институт ушли, кот насрал на ковёр и подался к девочкам. …
- На ковёр? Вот зараза.
- Да ты что! Это же к деньгам!

***

А ещё - знаете, что люблю? Вот этот московский февральский фарфор, то нежно-голубой с розовой каймой, то ярко-синий и сплошь заляпанный золотом. На нём потрясающе смотрится рисунок из чёрных тонких веток; прямо так и хочется послать тому, кто додумался так его расписывать, восторженную эсэмэску.
А на улице мороз, а на детской площадке за нашим домом сидит деревянная сова, рядом с ней стоит на коленях деревянная лиса и просит Бога послать им обоим по кусочку сыра и по фляжке коньяка.

16298615_708908955949474_5994188488462797880_n