Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Курсистка

(no subject)

Вообразите, на выставку «Альбер Марке. Распахнутые окна» стоит очередь. В этакую-то погоду - красота. Из музейных дверей временами высовывается рука и трясёт в воздухе объёмной шерстяной тряпкой: «Музейный плед! Кому согреться?» Очередь веселится, приплясывает и требует музейные сто грамм и полевую кухню. И всем хорошо. И солнце сияет в заиндевелых окнах, которые, ясен перец, никому и в голову не приходит распахнуть. Но дверь периодически таки-распахивается, впуская очередную партию ненормальных, и вот он уже – Альбер Марке.

Люди, он прекрасен. И Балчуг, оказывается, от Парижа всего-то в двух взмахах кистью, и набережная Мойки примерно там же. А если ехать от Гамбурга в дождливый день, то через четверть часа можно оказаться на окраинах Тёплого Стана – и наоборот. Ощущение узнаваемости сражает наповал, этот Марке, оказывается, в чём-то такой же, как Камиль Коро, который тоже писал свои пейзажи где-то под Калугой, а потом выдавал их за Прованс. И вот эта поэзия индустриального неуюта, эта мнимая случайность в выборе ракурса, этот дивный, холодный, мазутный космос, ощетинившийся корабельными мачтами и строительными кранами, отражающийся сам в себе и по обе стороны одинаково угрюмый и волшебный. Где дома похожи на спичечные коробки и каждый предмет отделён от мира чёткой чёрной обводкой, а мир при этом – совершенно беспределен и ни от кого ничем не отделён. И неповторимость мгновения. И не-цикличность времени. Завтра уже всё будет не так. как вчера, и никогда уже не будет так, как сегодня, поэтому лови, что поймаешь, и пришпиливай кистью к бумаге, пока оно не убежало навсегда.

А когда мы ехали домой, на стене перехода на кольцевую линию вздымали кубки какие-то весёлые зелёные люди и, судя по подписям, агитировали всё за то же искусство двадцатого века.
- Чокнемся с искусством двадцатого века! – сказала, глядя на них,5x6venik , и зелёные люди ужасно обрадовались, что их наконец-то поняли.

563f02f274af90edc56e643ed6a50407
сквайр

(no subject)

Серия про «женщину, которая выжила» - пока лучшая из всех в этом сезоне. Горечь богооставленности, балансирующая на грани с отчаянием ребёнка, которого на полчаса оставили дома одного и ушли в магазин. Оказывается, разбивать кулаки об стену – это больно, терять тех, кто тебе дорог – ещё больней; отчего ты не предупредил сразу, когда лепил нас из грязи и вдыхал в нас жизнь? Отчего ты сделал нас бессмертными, но не сделал бесчувственными и неуязвимыми? Отчего, начав творить нас по своему образу и подобию, не довершил начатое, махнул рукой и умчался куда-то по другим делам? И, пока ты где-то развлекаешься БЕЗ НАС (да как ты смеешь, чёрт побери?!), мы тащимся через вечность, скулим от безысходности и молим, молим: забери нас отсюда, забери нас С СОБОЙ! Нет, говоришь ты, нет, крошка, это плохая идея. И тогда остаётся только обозлиться, топнуть ногой, связаться с какой-нибудь дурной эзотерической компанией, обещающей лёгкое избавление, а ещё лучше – начать опекать и защищать от тебя тех, других, навеки тобою ушибленных. Здравствуйте, я Асхильда, и я алкоголик... – Хай, Асхильда!... Короче говоря, всё понятно и знакомо, чего уж там.... Одно плохо: всё опять по совету психологов "говорится словами через рот". Затяжные диалоги на фоне скомканного действия, бесконечные выяснения отношений там, где они давно уже выяснены, вместо образов – текст, вместо недосказанности – длиннющие притекстовые комментарии. И притом, что всё просто, как апельсин, этот апельсин нам в очередной раз разжёвывают и впихивают в рот в виде пресной кашицы, которую ни проглотить, ни выплюнуть, печаль-печаль.

А потом... потом я зачем-то поставила "Следующего Доктора". И вся безнадёга в момент оказалась легче того самого воздушного шара, про который герой вообразил, что это и есть машина времени и карета счастья. Не бойся отчаиваться; отчаяние – не путь в никуда, а начало новой надежды. Не стесняйся своих попыток к бегству, главное, не забывай дороги обратно. Не бойся на пути к себе немножко побыть не-собой, иногда это страшно помогает, главное – не увлечься и не заиграться до полной потери личности... Если меня нет рядом, возьми хотя бы обычную отвёртку взамен волшебной и делай то, что должен, а я подоспею, вот увидишь, я ни за что тебя не брошу - и ты меня не бросишь, уж в этом-то я не сомневаюсь, я вашу породу знаю... Кошмар, какие банальности... брат, прости, бога ради, и не бойся, подойди, я ничего не сделаю, я только послушаю, как там у тебя с сердцем… Так и есть, оно у тебя одно, но, чёрт возьми, оно потрясающее и стоит всех моих, вместе взятых...
И ничего из этого не сказано впрямую, но всё прочитывается и схватывается на раз.

И все феерически прекрасны. Одни старомодная речь и манеры «фальшивого Доктора» в исполнении Моррисси чего стоят. Какой бы трэш, угар и цирк с железными монстрами ни творился вокруг него, невозможно не поверить в то, что всё это действительно творится в девятнадцатом веке... Да сам и цирк... ёлки, до чего же он живой и смачный, этот цирк, до чего же он дурной, светлый и полный надежды. Так бы смотрела и смотрела.

Нет, должно быть, я всё-таки предвзята.
бодрость

(no subject)

Благодаря amarinn и zver_mangust поняла, что означает знаменитое толкиновское «бегство из тюрьмы», которое не следует путать с «дезертирством солдата с поля боя». Всё дело в том, что рай – это такая упорная, настырная штука, которая вопреки всему будет пробиваться и пробиваться к тебе сквозь любой адский ад, как та берёзка сквозь асфальт у перекрёстка. И вот, как только ты поймёшь, что всё, он уже обессилел и пробиться не может – это верный знак к тому, что пора тебе пробиваться к нему. А волшебная сказка – всего лишь ножовка, которой придётся распиливать решётку.

**
Выставка "Английский завтрак" в Историческом – совершенно не то, что «Веджвут» в Музее прикладного искусства. Хотя предметы, в общем, те же. Но в Историческом нет и следа того нежного, изысканного зазеркалья, что представлено в Прикладном. Английский завтрак в Историческом – это завтрак провинциального русского англомана, до невозможности неуклюжий, домашний и родной. В Прикладном в витринах не экспонаты, а какие-то небесные видения, которые не то что тронуть – на которые и дышать-то страшно, а в Историческом – плохо отмытые тарелки из бабушкиного буфета, с трещинками, с отбитыми краями, с судьбами, характерами и биографиями. На одной из тарелок, датированной серединой девятнадцатого века, отчётливо видны въевшиеся ржавые круги и разводы. 5x6venik проницательно заметила, что такое бывает только в том случае, если эта тарелка долго служила подставкой под цветочный горшок.

**
Как хорошо стоять на переходе, пока в красном глазу светофора неспешно мигают цифры, и смотреть, как по трамвайным путям едут толстенькие, кургузые трамваи-чистильщики. Впереди у них – круглая щётка, по обеим сторонам от головы – крутящиеся «ку» и «кю» угрожающего оранжевого цвета, и общий вид до того насупленный и инопланетянский, что не залюбоваться невозможно. А над головой висит необъятный, морозно-серый блин, накрывающий сверху мир, как горшок, и по краям его светится космос, и дым из небесных труб стоит в воздухе, не двигаясь и не меняя очертаний.
бодрость

(no subject)

Новейшая московская архитектура - какой-то постмодернизм в квадрате.
Нет, не постмодернизм. Пересказ "своими словами". Краткое содержание викторианства, краткое содержание готики…. Косноязычный этот лепет радует мне душу необычайно. Я хожу по этим нарисованным улицам и чувствую себя внутри комикса. А как стемнеет, выхожу на балкон, любуюсь разноцветным ночным бредом Москвы-Сити и понимаю, что на самом деле я персонаж фантастической повести начала семидесятых - про инопланетян и чудесные города. Меня выдали нынешнему столетию в обмен на десять кило макулатуры. Интересно, на черта я ему?

А утром бегу к остановке, и вокруг шелестят, переворачиваясь, страницы какой-то детской книжки – старое издание, едва ли не пятидесятых, потрёпанное и смутно любимое. Выцветшие старательные картинки – небо, зелень, трамвай, высотка, поливальная машина….
- Не подходите к трамваю сзади! – просит громкоговоритель.

***
Деревенская архитектура тоже хороша. Старорежимные избы, интеллигентные дачки с верандочками – «ах, у меня, между прочим, двоюродный дом в Переделкино, так там Чуковский жил»… Новейшие постройки, объединённые общим стилем «что выросло, то выросло». Избы древние, морщинистые, крыши надвинуты на окна, как старушечьи платки. Дачки тоже старенькие, дощатые, невесомые, - скрипят и молодятся. И палисадники. Перед избами всё засажено чистейшими отборными лопухами, из-под которых кое-где пробиваются флоксы. Перед дачками всё чистенько, налысо выбрито и трогательно пародирует английский садик. Дачки вообще все сплошь англоманки и прочую местную архитектуру жалостливо презирают. Новейшие храмины считают их ломаками, но что они в это понятие вкладывают, трудно сказать. А сами такие купцы-купцы – пыжатся, выпячивают фасады и утопают, как в подушках, в доморощенных тропиках, страшно похожих на райские сады, какими их рисуют на иконах.

А перед нашим домом растёт реликтовый крыжовник, который ещё помнит царя. Ну, то есть, это он сам так думает, что помнит, а на самом деле царь к нам так ни разу и не заезжал.

Курсистка

(no subject)

Боже, какое небо было позавчера.
С детства не видала таких прозрачных облаков. Я думала, такие шили только в семидесятые.

Они были так небрежно, так тюлево наброшены на здоровущие влажные звёзды, и те смотрели из-под них, как смотрят испанки из-под мантилий в старинных спектаклях: с ненастоящей страстью и настоящей мечтательностью.

И Юпитер был совершенно рождественский.
И Марс на радостях, что к нему вот-вот ломанутся гости, начистился и рассиялся до неприличия.

Я представила себе, как сейчас по нему, пыхтя, ползает марсоход, такой маленький глазастый пылесосик; собирает в горсточку всякий органический и неорганический хлам, а марсиане, встретив его, осторожно через него перешагивают и идут себе по своим делам, улыбаясь в зелёные бороды

***

Эгоцентрик всегда раздираем противоречием. С одной стороны, ему хочется, чтобы его слушали, открыв рот, и непрерывно им восхищались. А с другой стороны, ему ужасно жаль каждой минутки СВОЕГО драгоценного времени, потраченной не единственно на СЕБЯ, а вынужденно разделённой с какой-либо человеческой особью.

***
5x6venik приучила меня ходить по городу и видеть дома.
Удивительное ощущение. Где я была все эти сорок с лишним лет? Где эта планета Вечных Сумерек, по которой меня, чертыхаясь, носили мои безусловные рефлексы, в то время как все прочие каналы восприятия блаженно дрыхли и грезили о Несбывшемся? А теперь – боже мой! – я ЗНАЮ, как выглядит улица, на которой я прожила последние лет тридцать. Прежде я не могла ответить ни на один вопрос заблудившегося в моих окрестностях странника и от стыда притворялась, что эти окрестности не мои. А ныне, когда я рассказываю тому же страннику про дом, в котором находится ЖЭК, а заодно про окружающие его дома и пространства, странник смотрит на меня со странной улыбкой и рефлекторно шарит в кармане в поисках конфетки.
- Скоро у тебя в районе не останется чистых стен, - предупреждает 5x6venik – Ты их все изгадишь своим уникальным подписывающим взглядом. Посмотришь на дом – а на нём так крупно, стыдливо проступает: «1927 год. Архитектор Забубенский».

Издевается, - подумал Мюллер.
Но этак я, чего доброго, дойду до того, что стану узнавать в лицо соседей по подъезду.

***
Та же 5x6venik придумала замечательно название: «Музей непонятного искусства»
Я прямо так и вижу этот музей.
Первый зал: «Искусство, непонятное зрителям»
Второй зал: «Искусство, непонятное критикам»
Третий зал: «Искусство, непонятное авторам»
Четвёртый зал: «Искусство, непонятное самому себе»

Ну, и так далее – много, много залов.
И зрителей не то чтобы много, но и не мало, доложу вам.
Они ходят по залам с тихими непонятными лицами, а экспонаты смотрят на них из своих рам и витрин и думают: «Во! Чёрт те что…»
бодрость

(no subject)

В комментах к прошлому посту у меня попросили плюсов и смыслов. Извольте, я с удовольствием.

То, что мне, помимо прочего, понравилось в «Пустом катафалке».

Буффонада. Воскрешению героя непременно сопутствуют трололо и чин-да-ра-ра, без этого не обойтись. Collapse )

Воскресение - праздник, полный опасливой, самой себе не верящей радости. Кому-то, чтобы убедиться, что друг и учитель воскрес и стоит перед тобою во плоти, достаточно со слезами схватить его за запястье, кому-то – вложить персты в его рану, а кому-то – расквасить ему нос, причём для верности не один, а два или три раза. Гротеск, неубедительность, натужность, переходящая в недоверчивую лёгкость… вспомните хотя бы наше, ливановское «Возвращение Холмса», с этими коллективными обмороками, с торчащими над креслом ногами и коллективным же рёвом в обнимку – слишком умилительным, чтобы не быть насквозь пародийным… Именно эти интонации и рождают ощущение НАСТОЯЩЕГО, не подстроенного Воскресения. Именно для этого герою и нужен канонный трюк с переодеванием, - как, собственно, и в первоисточнике, где мнимая необходимость «спрятаться» от вездесущего Морана – лишь отмазка для сохранения сюжетного правдоподобия.

Ощущение СНА. Вернее, ощущение раздвоения пространства и сюжета: ты и спишь, и бодрствуешь одновременно, и всё, что ты видишь, с одинаковым успехом может оказаться и явью, и бредом. Collapse )

Попытка диалога со зрителем. Collapse )

Впервые нам предлагают сделать это не подпольно, а при всём честном народе. Стать не свидетелями, а соучастниками преступления. Я не уверена, что конкретно ЭТУ попытку можно назвать удачной, но сама идея, вот-ей-богу, мне нравится.
бодрость

(no subject)

А вот чего не люблю, так это когда наши играют французскую жизнь.
А конкретно - когда это делалось или делается в стилистике пятидесятых.

Ужасны эти пятидесятнические потуги сделать романтический фильм про ненаше житьё. Эта натужная обличительность и прописной героизм. Эта жирная провинциальная декламация, эти жесты, вытащенные из какого-то древнего синематографического сундука, который забросили на свалку истории ещё в тыща девятьсот тринадцатом году…. «Умри, несчастная!» Может, это и было бы умилительно, как всякий винтаж, если бы при ближайшем рассмотрении этот винтаж не оказывался подделкой. Всё фальшиво – ракурсы, тексты, позы, слёзы... И не спасают ни Стриженов, ни Шостакович. Ужасен «Мексиканец», ужасен «Овод», ужасен даже козинцевский "Дон-Кихот". Неловко глядеть, как талантливые люди ломаются под красивую музыку, пытаясь изобразить что-то пафосное в декорациях детского утренника. И эта их диковинная манера выражаться… . «Отец!» - обращается к Лонгрену семилетняя Ассоль. Странно, что он не отвечает ей: "О, моя дорогая тохтер! Сядь же, сядь скорее за дер тыш и кушай ди цукер!» .. Боже, как я была разочарована в детстве, увидев, что Птушко превратил эту, безусловно, взрослую, написанную взрослым языком историю в назидательную книжку-раскраску для младшего и среднего школьного возраста. И какие плоские, сладкие картинки! Как всё нелепо, аляповато, поверхностно, убого… Зачем рассказывать зрителям сказки, в которые сам не веришь?

И так занятно смотреть, как это самое «кино про другую жизнь» постепенно вылезает из пятидесятнических тисков… сперва одно плечо… потом второе…. третье... :) Голова уже снаружи, а хвост ещё там. Какое-нибудь «Убийство на улице Данте» … монстр, гибрид, кентавр… декламация и аффектация ещё та, старорежимная, но сюжет уже пахнет свежестью и кажется вполне многослойным. И вот эти вердиевские страсти на фоне оперных задников со свастиками и буржуазным оскалом! Почему-то это уже не раздражает, ни капельки. Может, потому что Ромм, а не фунт изюма?... В гудящей толпе, навстречу судьбе… И парализованный старик, остающийся в брошенной деревне, в которую сейчас придут немцы и его убьют. Его последний ужин – вино, сыр, хороший разговор, тихое театральное мужество без надрыва. А из деревни толпами уходят её ряженые обитатели – «наши играют французскую жизнь»… так трогательно играют, так неправильно и так убедительно! «Вы плачете, Грин?» - «Нет. Я ПОЧТИ не плачу»… Вот именно. И я тоже, глядя на это. Почти-почти.

Или «Человек-амфибия». Одна сцена первого выхода Ихтиандра в большой город – шедевр, вот правда. Наш человек, попавший в тамошний безумный мир. Совершенно безумный и безумно притягательный. До такой степени чужой, что просто не может, не имеет права быть реальным. И всё такое неправильное, такое отталкивающее, такое восхитительное, а ты ни ступить, ни молвить не умеешь, и задыхаешься, как рыба на песке, и, как заколдованный, не можешь этот дивный ад покинуть…

В общем, классный фильм, что и говорить. А может, я просто люблю Козакова?

Кенгуру библиотечное

(no subject)

В мире так много хороших людей, и почему-то с каждым из них мне хочется сходить на прерафаэлитов. Это уже стало навязчивой идеей. Я хожу в Пушкинский, как на работу, и все эти печальные рыцари в сморщенных чулках уже меня узнают и вяло приветствуют с полотен. Вяло – не потому что я им не нравлюсь, просто они вообще такие.

И к Тициану, да. Мимо же всё равно не пройдёшь. Хочешь прошмыгнуть, а он – цоп за рукав.
- Почему меня так раздражает этот свет? – спрашиваю я у 5x6venik. – Вроде бы, хорошее освещение, всё так выпукло… А напрягает до невозможности.
- Потому что это восклицательный знак, - объясняет она. – Он не просто освещает картину, он орёт во всё горло: КАРАУЛ, ШЕДЕВР! Как будто тебя хватают в охапку и носом тычут. Почти так же неприлично, как использовать капслок в тексте.
При упоминании об этом я мысленно бью себя по рукам и даю себе обещание больше капслоком всуе не злоупотреблять. НИКОГДА.

- Видишь, чем прерафаэлиты отличаются от Тициана? – говорит мне 5x6venik. – Тициан работал для заказчика, а эти – для вечности. Тициановским портретам на нас наплевать, они о нас и не думают, у них свои заморочки. А эти расселись в наглую посреди Мироздания и строят нам рожи. Смотри – всё, что не влезло в картину, аккуратненько написано на рамочках, уже словами…. Жулики. С одной стороны такая элитарность-элитарность - ах, только мы знаем, о чём это всё, только избранный круг, и вообще – это не для вас, это строго для посвящённых….. А с другой стороны, о ключевых словах-то позаботились – мол, кому интересны подробности, так и быть, можете погуглить….

- Названия интригуют, рамка подсказывает, а аннотация всё к чертям запутывает…. Кстати, если бы вот эта картина называлась не «Свидание», а «А пошёл ты!» - можно было бы вообще обойтись без аннотации…


.. А из музея – опять в библиотеку. Тяжкая жизнь интеллигента!

Дяденька бегает по коридору с телефоном:
- Зинуленька, это я. Нет. Не Гитлер. Я.

- Анна Власьевна! - деловитое, из-за стойки. – Вы, душа моя, когда из себя выйдете?

Анна Власьевна молчит и страдает над монитором, теребя одной рукой бусы, а другой – мышиный проводок.
- Никак не могу, - признаётся наконец виновато. - Зависла.
- Интересное дело! Вы же понимаете, что, пока вы из себя не выйдете, я в себя не войду!
- Не приду, - механически поправляет пожилой читатель, бодро прихрамывающий мимо стойки.
- Не приду, - покорным эхом из-за стойки ему в ответ.
- А напрасно. Приходи. Приходи ко мне в полночь-за полночь, - мурлычет из коридора пожилой читатель, уже свернувший за угол.
- Шалунишка! – мечтательно осуждает Анна Власьевна с интонацией домомучительницы из мультика и грозит монитору шариковой ручкой.
бодрость

(no subject)

Приятно, когда Мироздание, пролетая мимо по своим делам, немножко тормозит и дарит какие-то мелочи.
Например, латунное кольцо с изображением трамвая на Павелецкой площади
Медные серьги с подвесками из ягод облепихи, которые светятся смуглым мёдом на жаре и иногда капают на шею соком.
Рекламный баннер по пути на работу: «А вы знаете, что вашему любимому печенью уже сто лет?»
Хулиганского ангела-хранителя, который выбил из рук продавщицы безнадёжно любимые мною дорогущиее духи и со всей дури обдал меня брызгами стекла и аромата. Стекло я из босоножки вовремя вытряхнула, а аромат выскребаю из подсознания до сих пор.
Ну, и, конечно, прерафаэлитов с Тицианом. Которые нынче живут в одной коммуналке и уже успели переругаться между собою в дым.

Тициан предсказуемо хорош. Так занятно наблюдать, как молодое, нежное, мордастое барокко лезет обниматься с обрюзгшим, подагрическим, но ещё роскошным Ренессансом. Живая плоть, неживые глаза, театр жеста, ленивая игра в экспрессию. Локон вьётся у виска, жилка бьётся на шее, бархат рукавов ещё живее плоти, античный мозаичный сад, небрежно зачерпнутый горстью…. Посетитель читает вслух под картиной: «Роскошная золотая цепь, гармонирующая с блеском шпаги, прекрасно раскрывает характер модели» - и почтительно упирается глазами в эту цепь, в то время как её владелец раздосадовано молчит, и его нос блестит в полутьме, как настоящий.

И прерафаэлиты хороши. Всё либо мёртвое, либо неживое. Но портьеры и стулья выписаны превосходно, хочется восхититься и чихнуть от пыли, переполняющей обивку. Фотогеничны до невозможности – куда лучше выглядят на репродукциях, чем в жизни. В жизни они неуклюжи, непропорциональны, заносчивы, крикливы и болезненно застенчивы. Для меня это чистый Толкин, как он есть. Раньше я думала, что Толкин – это модерн: но нет, модерн – изысканный, Толкин – неуклюжий, модерн весь уходит в переливы и изгибы, а этот – в показное анилиновое простодушие, многофигурность и несоразмерность пропорций. И рыцари у них одинаковые – задумчивые нескладные ролевики, невозможной красоты витражи, но не на церковных окнах, а где-то там, на мутноватом стекле небес.
- Ну, что ты от них хочешь? – говорит своей спутнице простоватого вида тётенька в белой панамке. – Они же ан-гли-ча-не!

В её устах это звучит в точности, как в устах могильщика в «Гамлете»

- Ниночка, ты представь, - захлёбывается впечатлениями другая тётенька, выруливая из соседней двери, от Тициана, - там эта церковь во Флоренции стоит до сих пор! Понимаешь - стоит! Я два раза ходила проверять!