Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

бодрость

(no subject)

Благодаря amarinn поняла, какие «истории взросления» мне нравятся.

Не те, в которых герой «становится человеком», а те, в которых он умудряется им остаться. Не те, в которых он изначально – мягкий воск в руках судьбы и сюжета, и из которого те под руководством автора вылепляют что-то более или менее убедительное, а те, в которых он изначально то, чем он является, и никакой судьбе вкупе с сюжетом не удаётся ничего с этим поделать. Не те, в которых герой набирается ума-разума посредством набития шишек на своей и чужих черепной коробках, а те, в которых ему удаётся несмотря ни на какие шишки сохранить содержимое пресловутой коробки в целости. Мне неинтересны истории про то, как Аслан сдирает с мальчика шкуру и кидает его в целительный источник, после чего тот восстаёт очищенным и преобразившимся. Мне интересно про то, как мальчик, явившись на свет, остаётся один на один с кораблём, который есть он сам, но в котором он пока ещё ни черта не смыслит. И как он потихоньку, наощупь, наугад учится им управлять, и вести его, минуя мели и рифы, с риском попасть не в Америку, а в Африку или ещё куда похуже, ведь может быть и хуже, честное слово, но при этом всё-таки плыть к намеченной цели и не изменять себе, и не изменять себя. Вот это и есть «отделка щенка под капитана». А в то, что для этой отделки так уж необходимо испортить корабельную обшивку десятком-другим пробоин, я не верю. Для сюжета оно, может, и пользительно, а для героя… вот, по-моему, нет.
дворик

(no subject)

А вы на обновлённой Пятницкой были?
Ребята, я теперь знаю, кто нас захватил.
Это точно персонажи комикса. Они делают город-комикс.

Я в восхищении: как они этого добиваются? Дело не в том, что это дешёвый глянец, липнущий к пальцам при перелистывании. И даже не в том, что вместо прежней живой, нелепой старенькой купчихи – раскрашенная мумия в мраморном саркофаге. А в том, что куда-то волшебным образом исчез объём. Это даже не пустые внутри, но, по крайней мере, трёхмерные макеты – это плоская, абсолютно плоская и абсолютно мёртвая картинка. Как будто кто-то взял и переписал Островского и Гиляровского тем самым языком, которым пишут фальшивые интервью в «Караване истории». Как им удалось так непринуждённо, можно сказать, играючи вынуть из улицы душу под видом лёгкой косметической операции? Блин блинский, как сказали бы мои любимые товарищи из «Архнадзора».

Одна надежда, что в нашем климате бумага и картон долго не протянут. Пройдут дожди, пройду снега, картон смокнет, скомкается, сползёт, и старушка из-под него таки-вылезет, живёхонькая, хоть и, возможно, с лёгкой амнезией.

Мой бывший родной домишко-то тоже покрасили. И теперь он весь такой нереальный, что даже голуби не садятся на карниз. А переход между Валовой и Коровьим Валом ободрали, убрали со стен смешную светлую плитку, неизмеримо расширяющую пространства, и превратили его в бункер. Или бомбоубежище. Впрочем, на подводную лодку тоже похоже. И очень теперь по нему страшно ходить - кажется, что не всплывёшь.

Блин, детство, похоже, кончилось. Нету теперь для него никаких внешних пространств, остались только внутренние. И оккупанты ходят в зоомагазин. Славные такие оккупанты - свежие мордахи, длинные загорелые ноги, резиновые шлёпанцы. В глубине подводной лодки под страшной сигнальной лампочкой, оплетённой железной сеткой, парень и девушка занимаются вулканским флиртом, прижимаясь друг к другу ладонями. Две тётеньки идут где-то рядом со мной, в параллельной полутьме, и беседуют о прогрессивном:
- Ты не думай, это совершенно не те бактерии! Обычные бактерии в нас убивают процентов тридцать всего, и то в лучшем случае. А эти, понимаешь, ВСЁ убивают, подчистую! Вот стоит только курс пропить - и ВСЁ. Они, знаешь, как пройдут по организму…

Я только мельком представляю себе эту зондер-команду и, мысленно перекрестившись, прибавляю шагу. А, выбравшись из лодки, вижу, как где-то в дальней дали, внутри ужасно горячих сумерек мигают и подмигивают огни Моего Троллейбуса. Я знаю, что он – мой, хоть и не вижу номера.

Пока я бегу за ним, сзади кто-то пыхтит. А когда я в него вскакиваю, следом за мной вскакивает дама в чём-то шелестящем, сиреневом, почти бумажном.
- Между прочим, если бы не мозоль на пятке, я бы вас обогнала, - говорит она мне обиженно и гордо. – Вот не надо было мне каблуки надевать. Если бы не каблуки, я бы вас ТОЧНО обогнала.
бодрость

(no subject)

Тут мы с Матвеем наши в сети Крапивинский «Пироскаф». Судя по всему, последнее из опубликованного.
Сперва нам было хорошо, а потом стало печально.

Автор и сам знал, что так будет. Поэтому заранее постарался отгородиться предисловием от тёток с наманикюренными мизинцами, которые его книжку всё равно не поймут. А, не поняв, дружно кинутся упрекать в том, что книга «не зацепила», что «там дети опять спорят со взрослыми» и «автор чудовищно повторяется»…
Охохонюшки.
Дорогой наш, любимый наш автор, да разве ж дело в этом?

Очень многие дамы с маникюрами и без прекрасно знают, что нет ничего страшного в том, что дети спорят со взрослыми, и нисколько это не переворачивает мир с ног на голову, и не роняет ничьи авторитеты, и не учит наших ушастых ангелов с пушистыми головами вырастать в невозможных склочников и скандалистов. Конечно, если пресловутый конфликт сам органически вырастает из действия, а не придумывается автором в качестве сомнительного его катализатора.

То же и с повторами. Как сказала где-то Елена Хаецкая, любимому автору мы прощаем всё – пусть хоть на голове стоит, хоть пересказывает «Колобка» гекзаметром. Наоборот – если бы этот сравнительно небольшой отряд привычных крапивинских типажей кочевал из книги в книгу, не теряя по пути ни живости, ни убедительности, мы были бы этому только рады. Как могут надоесть люди, которых мы любим, даже если они приходят в гости слишком часто и примерно одним и тем же составом?

И, видит Бог, мы с Матвеем искренне обрадовались «Пироскафу», как возвращению клипера «Кречет», на борту которого сидит, болтая ногами, давно знакомый нам Джонни Воробьёв в образе Сушкина; рядом с ним – капитан Поль (конечно же, замаскированный корабельный гном Гоша) и двухголовый страус Донби, в котором, вопреки мнению иных рецензентов, нет ничего странного или извращённого, как нет ничего подобного в любом нормальном трёхголовом драконе.
Радость Матвея закончилась где-то странице на сороковой, моя – со скрипом дотянула до семидесятой. Матвей со вздохом сказал, что скучно, потому что всё не взаправду.

Он прав. Трудно убедить читателя поверить в то, во что не веришь сам.

И дело тут даже не в пресловутых «повторах», не в скомканности и бестолковости действия и не в торопливом нагромождении друг на друга натужно-приключенческих ходов. А в том, что всё это происходит в плоском мире с нарисованными героями.

Все миры Крапивина делятся на объёмные и плоские.

В объёмной «Баркентине с именем Звезды» есть тот же самый Сушкин (безымянный Мальчик), тот же самый капитан Поль (сторож Мартыныч), тот же двухголовый страус (говорящий лягушонок Чип) и тот же пиратский капитан (развязно-самоуверенный Рудик Петрович)… Но слова, из которых сделан этот мир, так расставлены и подобраны по цвету, вкусу и запаху, что мы сами запросто можем присесть рядом с Мальчиком на мостик, опустить босыне ноги в тёплую воду, и ветер будет шевелить нам волосы, а на коленку вскочит мокрый, чуть скользковатый Чип, повозится, устраиваясь поудобнее, и будет часто-часто дышать, глядя на горизонт. Живое, тёплое, пахнущее речной травой и мокрыми досками пространство, в котором встречаются, обретают и теряют друг друга живые души; и неважно, в ком именно они сидят – в мальчиках ли, в стариках ли, в баркентинах или говорящих лягушатах.

Так вот, мир «Пироскафа», к сожалению – плоский. Там некуда присесть, нечем дышать и некого взять за руку, чтобы ощутить ответное рукопожатие. И если автор действительно создавал его исключительно «для себя», непонятно, почему вместо того чтобы с присущим ему искусством вытащить объёмное пространство из текста и там поселиться, он предпочитает сам превращаться в плоскую, вырезанную из бумаги фигурку и пытаться приклеить её к такому же плоскому, наспех расчерченному фломастером листу.

Не может быть, чтобы с годами он разучился правильному порядку слов. Ну, неужели этому и правда можно разучиться? Я-то думала, это - как кататься на велосипеде...