Category: косметика

Category was added automatically. Read all entries about "косметика".

бодрость

(no subject)

- Голубушка, у меня к вам просьба, - говорит мне, оборачиваясь, дама, древняя и прекрасная, вся в каких-то бесконечных шарфах, рюшах и накидках поверх пальто. – Вы не могли бы меня обогнать?
- Э-э-э, - вежливо соглашаюсь я.
- Дело в том, - Collapse )
бодрость

(no subject)

Вчера вечером на пике страданий решила, что если губить свою жизнь к собачьим чертям, то надо начинать прямо вот сейчас, а то ещё год-другой – и будет поздно. Собачьи черти сидели чуть поодаль, выгрызали воображаемых блох и, в принципе, не возражали, даже поощрительно помахивали хвостом.

Для начала я сделала себе маникюр. Очень сложный. Под названием: «Завтра у меня передвижка фонда». Потом подумала и сделала себе вызывающий макияж. Вызывающий главным образом жалостливое недоумение и мысли о горячем душе. Горячий душ помог против макияжа, но не помог против разбитого сердца, и потому я, вздохнув, принялась искать по всему дому спиртное.

Из спиртного, кроме кефира, в доме оказался только бальзам-от-кашля под названием «Карельский». Одна мысль о том, что его придётся распечатать и поднести к освобождённым от макияжа губам, вызвала в моём разбитом сердце судорогу отвращения. Я поставила бутылку на прикроватный столик, сама прилегла рядом, сощурилась и попыталась опьянеть от созерцания её формы и этикетки.

Постепенно мир в моих глазах стал приятно расцветать и множиться и, наконец, расширился до размеров мрачноватого карельского леса, пахнущего хвоей, смолой и ещё чем-то таким тягучим, и томительно-финским. Посреди леса была поляна, посреди которой был фонтан, посреди которого была статуя девушки тёмно-янтарного цвета, со склонённой на бок головой и прижатой к левому боку ладонью. Ещё не читая прибитой к бортику фонтана этикетки, я уже знала, как он называется. «Разбитое сердце» - и никак иначе. Подойдя поближе, я прочитала надпись и убедилась в своей правоте. Фонтан назывался «Межрёберная невралгия».

На колене у девушки сидела толстенная красивая жаба, - в отличие от девушки, вполне живая и неразбитая, хоть и цвета тёмного янтаря. Она медитативно смотрела вверх, туда, где смыкались вершины сосен, и дышала в такт с дыханием ноосферы.
- Вы принцесса? – прокашлявшись, поинтересовалась я. – Вы, как и я, стали жабой от постигших вас горя и бедствий?
- О! – сказала жаба и, вглядевшись в остатки моего макияжа, тут же уточнила – Оммм! – и зажмурила дивные принцессины глаза цвета тёмного янтаря, чтобы больше не отвлекаться.

А я от постигших меня горя и бедствий пошла топиться в фонтан. Он как раз идеально для этого подходил: тёплая вода цвета тёмного янтаря, пахнущая тиной, смолой, лягушачьей икрой и чем-то очень тягучим и финским. Вода доходила мне в аккурат до щиколоток, а дальше идти отказывалась, как я её об этом ни просила. Поэтому топиться в ней было так же приятно и ловко, как в детской оцинкованной ванночке. Я так увлеклась, что совсем забыла о времени.
- Ну, чё, Офелия, - наконец сказала мне жаба. – Не работу-то не опоздаешь? Уже четверть девятого.
- Ой, - сказала я.
- Да ладно, - успокоила жаба. – У нас тут дракон есть – на нём долетишь. Правда, его фамилия – Вирулайнен, так что всё равно опоздаешь…
- Ой, - сказала я и проснулась.

Будильник стоял рядом с нераспечатанной бутылкой, молчал и крутил указательной стрелкой у виска. Вокруг бутылки обвивался крошечный, сладко храпящий Вирулайнен цвета тёмного янтаря. Было ясно, что он, как и я, в стельку пьян от разбитого сердца и созерцания бутылочной формы и этикетки.
Но на передвижку фонда я всё-таки успела. Попробовала бы я не успеть на передвижку фонда!
бодрость

(no subject)

«Главное для вас в этом месяце – красота. Вы будете так привлекательны и хороши собой, что родные и знакомые будут с трудом вас узнавать»

Чудесная вещь – гороскопы, - думаю я, созерцая в зеркало свои томные, как у невыспавшегося вурдалака, глаза и преисполненный насморка яхонтовый нос. – А эти невежественные снобы уверяют, что они всё врут. Это календари всё врут, а гороскопы….

- Ого! – восторженно ахает заглянувшая в дверь Племянница. – Ты бы, тёть-Тань, хоть пудру помордила, прежде чем на люди показываться!

А какая, спрашивается, пудра помешает этакой-то красоте? И всё эта жизнь на два столетия, будь она неладна! Вы даже себе представить не можете, как неудобно. Ведь это в здешней Москве – май, мороз, облака зелёной пыли, пьяные от солнца голуби, стайками летящие прямо тебе в лоб, как «мессершмиты», и сворачивающие только в самый последний момент, когда ты мысленно уже приготовился к ближнему бою. Это здесь леса стоят, утопая в дрожащем нежном золоте, и кукушка бормочет спросонья подозрительно отрадные пророчества, и ястребы летают под неправдоподобной, твёрдой, как хрусталь, синевой, горланя нехорошие разбойничьи песни в стиле нехороших девяностых, и лягушки смачно целуются в затопленных разливами лугах и, помирая со смеху, делают вид, что вот-вот в кого-нибудь превратятся…. А ТАМ, дорогие мои, в той моей жизни – всё не так.

Там, между прочим, до сих пор разгар зимы. И вот там-то я, дорогие мои, и простудилась, когда была на Кузнецком, где неосмотрительно высадила чуть ли не все деньги на подарки племянникам и потому не смогла потом взять извозчика, а вместо того добрых полчаса тряслась в продуваемой со всех сторон конке, в неутеплённом втором классе, без места. А потом ещё шла сквозь метель через всю Ордынку, к своему Фальшивомонетчиковскому переулку, и кругом было так тихо и пустынно, ни прохожих, ни городового, только снег всё валил и валил из фиолетовой темноты, а сквозь него так хорошо, так безмятежно светились витрины и жёлтые проконопаченные окна купеческих особняков.. И я шла, чихала и думала о том, что, кажется, понемножку начинаю здесь привыкать, и, глядишь, так же потихоньку привыкну и ТАМ. После этого я, правда, немножко запуталась, где у меня «здесь», а где «там», но потом успокоилась и решила об этом не думать. В конце концов, я чуть не до десяти лет не знала, где право, а где лево, и ничего – жила же как-то и без этого. Правда, выросла потом неисправимым центристом и соглашателем.

А дома пахло печкой, тёплой кулебякой и пыльными занавесками, и, пока я обметала снег с ботинок, Пелагея сунулась помогать мне разматывать шаль. А размотав, поднесла её к глазам, тоже чихнула и всплеснула руками
- Батюшки, это что ж за снег-то такой чудной на улице? Зелёный какой-то…. Иль не зелёный?
- Это не снег, - объяснила я. – Это майская пыльца. В этом году она такая сильная – просто что-то удивительное.
- Ишь, ты! К чему бы это, а? - вздохнула Пелагея и пошла вытряхивать шаль на заснеженное крыльцо.

А вы говорите – не врут календари… Да они только и делают, что врут! А вот гороскопы – никогда.