Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

дворик

(no subject)

Битцевский лес, оказывается, особенно хорош, когда случается с тобой внезапно: сидел-сидел где-нибудь в кафе, ни о чём таком не думал, вышел за порог – опаньки, а вокруг тебя Битцевский лес. И никуда не денешься, пока не пройдёшь его насквозь, не оглядываясь.

Там хорошо, там страшно, там пахнет дымом, и где-то рядом там рай, потому что повсюду райские аллеи из бронзы, солнца и первосортной грязи, и по бокам их – крапива, а впереди – свет и собачий лай. Одна из райских собак удрала из рая и искала контактный зоопарк, потому что очень хотела вступить в контакт с какой-нибудь белкой, но, почуяв это, смотрители зоопарка быстренько закрыли его для посещений и всех белок спрятали. А маньяков было мало, и они были старые и пугливые, потому что все остальные, кто бродит по этому лесу, бродят не иначе, как со скандинавскими палками, и уже издали им этими палками грозят….. В пруду же там плавают целые раскисшие батоны, глядя на которые утки рыгают и отворачиваются, зато рыбьи мальки ужасно радуются и всплёскивают от радости хвостами, похожими на вёсла. А Яндекс-Навигатор, наоборот, не доходя до пруда, начинает скандалить, как Сусанин, что он сам здесь впервой, крутить стрелкой у виска и вообще вести себя обидно и бессмысленно.

Одним словом, прогулка удалась. Даже ботинки мои, хоть сперва с этим не соглашались, после того, как я их отчистила,сказали: да, удалась. Тем более, что теперь, после этой прогулки, им стало гораздо удобнее разговаривать и вообще разевать рот.

Фото boqueron

P1060092
бодрость

(no subject)

Что-то вдруг вспомнилось, как однажды, уже будучи в солидном семи-восьмилетнем возрасте, я увидела на витрине магазина точь-в-точь такую же скатерть, какой был укрыт стол в нашей старой квартире , и впервые в жизни зарыдала от ностальгии по ушедшей молодости. Сладость этих слёз была непривычной и восхитительной. В увлечении я не заметила, как из магазина вышла мама.
- Ну, ничего себе, - удивилась она. – Всё равно не куплю ни книжек, ни игрушек, даже и не старайся.
- А я ничего и не просила! – обиделась я.
- Хм… Правда, - согласилась мама. – Ну, ладно, бог с тобой - говори, чего тебе хочется. Но имей в виду, это в последний раз. И вообще – что за примитивный шантаж? Ты даже в пять лет себе такого не позволяла.
- А что ты мне купишь? – сквозь слёзы заинтересовалась я.
- Выбирай, - расщедрилась мама. - А там посмотрим.

Но я не стала выбирать. Не захотела извлекать низменную выгоду из возвышенной грусти. А потом думала: чёрт, там же была такая дивная чукотская девочка в шубке и расшитых бисером сапожках! И такая потрясающая тетрадь в кожаной обложке и с желтоватой бумагой…

Так и раздиралась потом противоречиями, гордясь собой и себя же ругая.
А чукотскую девочку мне потом всё-таки купили. И в первый же вечер от неё отвалилась нога в расшитом сапоге. И вообще она вся была склёпана кое-как, на соплях, за что пришлось полюбить её уже всерьёз, не на шутку.

***
А ещё в том же магазине были Collapse )

images
бодрость

(no subject)

Воздух всё ещё зимний, а небо уже налито бледненькой юной весной, вполне несомненной, несмотря на томность и малокровие. И прямо видно, как она трогает ножкой этот воздух, пожимается, обхватывает себя руками за плечи и всё не решается прыгнуть туда с визгом и брызгами.

На верхней ветке высоченного тополя висит, посверкивая на солнце, здоровущий ёлочный шар. На соседней ветке сидит ворона и вяло, поэтически примеривается.
- Как же он всё-таки туда попал? – спрашиваю я Грифона Николь. – Чай, не мишура, так просто не забросишь. Кто-то же ведь его повесил.
- Незримое их присутствие в нашей жизни украшает нашу жизнь необычайно, - отвечает Грифон Николь.

Придём домой – проверю, кого она сожрала, пока я спала: Андерсена или Тургенева.

**

Грязные развалины возле трамвайной остановки вдруг как-то тихо, словно сами собой стали превращаться в церковь. Сколько мы ни ходим с Грифоном мимо, ни разу не видели кого-нибудь, кто бы при нас осуществлял это превращение. А между тем, церковь уже почти готова – маленькая и какая-то до невозможности билибинская, как будто вывалившаяся из выброшенной на соседнюю помойку книжки про Марью Моревну. Пряничные изразцы, пластилиновые узоры и дивного разноцветья восточные тюрбаны. Такой Василий Блаженный, только ещё маленький. Вася Блаженненький. Прямо не могу дождаться, когда откроют.

**
Раньше я терпеть не могла Коломбо. Думала: ну, что, ей-богу, за лицемер? Collapse )
бодрость

(no subject)

Сидя утром в автобусе, вспомнила, как обижалась в детстве на маму, на её гневно-страдальческое:
- Не ори, я тебе сказала! Если тебе перед людьми не стыдно, то мне - стыдно! Я не хочу, чтобы весь дом знал, что у меня дочь – хулиганка!

Ах, вот, значит, как, - мстительно думала я, набирая побольше воздуха в лёгкие. – Значит, тебе неважно, что родная дочь тут, на твоих глазах, исходит страданием. Тебе важно, что подумают соседи! Чужие, противные люди, которые всё равно ничего хорошего не подумают!
Ну, держитесь, господа.

Бедная, бедная моя мама.
Бедные, золотые мои соседи.

А я теперь сижу в автобусе и слушаю, как на противоположном сиденье исходит диким, рассчитанным криком какой-то такой же обормот лет трёх. А мама стоит рядом с бледным каменным лицом. А пассажиры уже на грани того, чтобы разом выдавить все стёкла и вылететь из этого ада наружу, под серую дождевую хмарь.

За пять минут до этого Обормот кидал на пол пластмассовый шарик, после чего подбирал и демонстративно тащил в рот. Предупреждения мамы о последующих санкциях он встречал с хладнокровием отпетого рецидивиста, который знает, что делает. После очередного броска шарик был конфискован и спрятан в кармане маминого плаща. Что, собственно, и вызвало.

Господи, с какой интонацией он кричит это своё «Дай!» А какой тембр, какие модуляции! Какой тонко рассчитанный шантаж. Здесь, принародно, она точно не схватит за руку и не отшлёпает. И долго упорствовать тоже не сможет – дрогнет перед лавиной народного возмущения. Вон, оно уже закипает, это возмущение, и вот-вот выльется в общеавтобусный психолого-педагогический консилиум.
- Мамаша, ну, дайте ему мячик, в конце концов! Хватит уже воспитывать!

Она молчит, ещё больше бледнеет и смотрит на своё извивающееся чадо. Но рука, сунутая в карман, где спрятан шарик, тверда и даже не шевелится.
- Мамочка, ну, успокойте же его как-нибудь! У него же сейчас судороги начнутся!
- Да чёрт с ним, пусть у него, что хочешь, начнётся! Но мы-то почему должны страдать?! Ведь это общественный транспорт!
- А вы посмотрите на неё! Ей же не стыдно ни капельки! Стоит, как ни в чём не бывало! Вот у таких мамаш, у которых у самих стыда ни в одном глазу, у них и дети такие же бесстыжие!
- Ну, отдайте же игрушку маленькому, это же издевательство, а не воспитание!

Она молчит и смотрит в пол. С лицом стоика, которого одновременно пытают и «те», и «наши». Какое усталое, отрешённое, глухо замкнутое на тысячу запоров лицо. Сказать про него «несчастное» - это ничего не сказать.

Сбоку кто-то примирительно лепечет, склоняясь над буйствующим страдальцем:
- Детка, ведь мама же тебя предупреждала: не послушаешься – она мячик заберёт…

Детка кашляет, подавившись рыданием, и смотрит на непрошеную примирительницу таким взглядом, что та отшатывается с лепетом: «Надо же, какой он у вас!» - а потом и вовсе прячется за чужими спинами.
- Да-а-ай! – переглотнув, с новой силой взрёвывает детка. – Да-ай ща-ас же! Мне! Моё! Отдай щас же сюда!

Ни капли детского горя в этом рёве. Один жёсткий, безжалостный, выворачивающий душу напор.

На следующей остановке мама вытаскивает его из салона. Под дождь, ветер и сизую хмарь. Из окна отъезжающего автобуса я вижу, как она что-то говорит ему, не вынимая руки из заветного кармана, а он продолжает орать и топать ногами. Усугубляя общую душераздирательность картины попытками упасть в лужу и забиться в показательных корчах.

Автобус уезжает, а они остаются. На чужой остановке, под грустным мокрым козырьком.

Бедные, бедные мы люди на этой земле.
бодрость

(no subject)

Мама с дочкой в вагоне метро. Дочке лет пять – красотка невозможнейшая. Рыжий локон из-под шапки блестит, как медный таз для варенья, и пахнет тоже то ли клубникой, то ли ещё каким-то счастьем. А глаза тревожные, сумрачные.
- Мам! А если вдруг… смотри: ты не работе, бабушка пошла в «Пятёрочку», а я случайно зашла на балкон и случайно там закрылась. А на улице мороз, а я в одной футболке! А бабушка внизу разговаривает с Анной Васильевной и всё не идёт и не идёт… Мне что тогда делать?
- На балкон не лезть, вот что! Кто тебе разрешил – в футболке и на балкон?!
- Мам, а если я УЖЕ влезла?..
- Я вот тебе дам: «уже»! Я за это «уже» тебя знаешь, как нашлёпаю?!
- Ну, ладно. Тогда не на балкон. Тогда – знаешь, что? Тогда смотри: бабушка ушла в «Пятёрочку», а ко мне в это время - раз! – и лезет жулик… Нет, не жулик. БАНДИТ. Прямо к квартире пришёл и замок ломает… Мне что тогда делать?
- Не говорить таких вещей – вот что делать! Ты что, не понимаешь, что, как ты скажешь, ТАК ОНО ВСЕГДА И СБЫВАЕТСЯ?! Даже думать про такое не смей!
- Мам, а если он всё-таки лезет? Мне прятаться или в милицию звонить? Я знаю, как в милицию – мне папа показал…
- Папе твоему я ещё настучу по ушам, чтобы, что не надо, ребёнку не показывал! А ты – слышишь? – немедленно замолчи! И чтобы я от тебя ни-ког-да такой ерунды не слышала!

И обе замолкают, глядя в противоположное стекло. На фоне сакраментального «не прислоняться!» моргают громадные, какие-то совершенно бездонные глаза, одинаково тёмные и одинаково полные страха и обиженного недоумения.

***
Вдоль всего эскалатора – приятно однообразные щиты, рекламирующие автомобили и автомастерские. Таинственное слово «нормочас» звучит почти так же, как «компрачикос». Абсолютное неправдоподобие сияющей чистоты этих мастерских уравновешивается абсолютным правдоподобием сияющих от счастья мужиков, прильнувших к вздрагивающим крупам своих скакунов. Я знаю, что есть и тётеньки-амазонки, разделяющие глубинную сущность их радости. Но я – не амазонка, я – просто тётенька, я могу только ловить их улыбки, срывающиеся с плакатов, и рикошетом думать о чём-нибудь своём в этом же роде. Например, о третьем этаже Кауфхоффа во Франкфурте, почти целиком занятом только белыми блузками. Все оттенки белого во всех возможных фасонах, покроях и отблесках. Выбираешь самые белые, самые дурацкие, самые ангельские из крыльев, выпархиваешь из примерочной, как из детской, тяжеловато взмываешь и летишь на них над Настоящим Миром, где суровые творцы жизни ползают на коленях, возят по мостовой своё собственное счастье и сурово фырчат и бибикают.
Кенгуру библиотечное

(no subject)

Между прочим, это уже не из изданий середины девяностых. Это уже вполне современное, с редакторами на титульных листах. Приятно, что традиция жива, несмотря на редакторов.
__________________

«В дверном проёме уже давно стоял мужчина, около сорока лет».

«Он схватил её за плечи и принялся трясти, как спелую грушу».

«Реджинальд, сидящий лицом к увитой плющом решётке сада, увидел, как позади него бесшумно появилась стройная фигурка Джесс и тут же пропала в зарослях азалии.

«- Скажите, миссис Харрисон всегда завтракает в постели?
- По крайней мере, сегодня вечером она поступила так».

«Им пришло в голову куда-нибудь сходить, чтобы сочетаться там гражданским браком».

«Я сам лично имел беседу с её сестрой, длинной развязной молодой особой, с которой мы весь вечер гуляли по саду. Она так меня утомила, что я никак не мог дождаться её конца.

«Между десятью и двадцатью пятью минутами перед тем, как часы пробили полночь, убийца, несомненно, находился на Саутгемптон-стрит».

«Кроме убитого, в отеле было много других постояльцев, которые вели себя примерно так же, как он»

«С мистером Поттерсом инспектор познакомился давно, ещё в те времена, когда они вместе занимались ограблением магазина на Карнаби-стрит.

«Вы меня не поняли. Мне нужен таксист, который вчера на этом месте забрал полицейского».

«Я спросил его, не проезжал ли мимо «форд» запоминающегося чёрного цвета»

«При виде прибывающего поезда Хорнби, в руках которого было по чемодану, стал суетиться, схватил свободной рукой чемодан мисс Хислоп и попытался ей помочь»

«Спальня – именно то место, где личность молодого человека проявляется ярче всего».

«Покойный оставил яичницу нетронутой и потому остался жив!»

«Он отреагировал на это оскорбление не более живо, чем отреагировал бы адмирал Нельсон на воробья, клюющего его в непробиваемую бронзовую голову.

«Весь свет поступал в комнату снаружи через газовый фонарь на потолке»

«Бассейн он сделал специально для того, чтобы укрываться в нём от общества себе подобных»

«Толстые заострённые крючья на стене и верёвки, свисающие с потолка, свидетельствовали о том что это был зал для гимнастических упражнений»

«Около кровати лежал подозрительно белый лист бумаги»

«В комнату вошёл мужчина, рослый, красивый, с отталкивающими античными чертами лица».

«Викарий наконец очнулся от обморока, и это сразу отразилось на его настроении».

«Её цыганские миндалевидные глаза эффектно контрастировали с чёрным шёлковым платьем…»

«Из всех присутствующих в комнате мужчин детектив выбрал того, кто подавал меньше всех признаков жизни, и обратился прямо к нему».

«Всё это время труп мистера Крофтса так и лежал неподвижно на полу»

«Нечеловеческим усилием он собрал волю в кулак и стукнул кулаком по столу».
бодрость

Ведь мы играем не из денег, а только б вечность проводить....

Удивительно, насколько разные мифологические пространства окружают этих двух «новейших Шерлоков».
И насколько и то, и другое, отличается от «канонного» мифологического пространства

Конан Дойл спасал читателя от промозглого мрака, кишащего ни разу не романтичными ворами, сутенёрами и потрошителями, укрывая его в тёплом сумраке гостиной и рассказывая ему сказки про голубые карбункулы, пёстрые ленты, благородных мстителей и непорочных гувернанток.

Созданный им миф был бездонен и притягателен, как Рейхенбахский водопад, и уютен и безопасен, как ковёр на полу перед камином в квартире на Бейкер-стрит.

Миф «Шерлока» - неустойчив, обманчиво-прозрачен и весь состоит из острейших хрустальных граней, отражающихся друг в друге. От безумия здешней условной стабильности зрителя спасают в стабильном и безусловном безумии тамошнего Зазеркалья. Зазеркальный Лондон так же конкретен и узнаваем до каждой вывески, до каждого столба, как и Лондон Дойла – и так же, как он, призрачен и невозможен. Но если герой Дойла мог выпрямить какую угодно кочергу, согнутую каким угодно злодеем, то в мире нового Холмса все кочерги кривы изначально, выпрямлять их бессмысленно, можно только постигать логику их искривления и учиться как-то с нею управляться.

У АКД преступник совершал убийства, чтобы наказать мерзавцев, замучивших его любимую женщину.
ЗДЕСЬ преступник совершает убийства, будучи сам безумцем и нанятый другим безумцем, и мы не знаем в итоге, что им движет: любовь к детям, ненависть к людям, которые останутся жить, когда он будет мёртв, упоение властью над жертвами или же упоение всё той же игрой - поскольку, пока он играет, он всё ещё жив. В любом случае, это НЕ логика мира АКД, это логика совсем другого, изрядно покривившегося мира, который привык к своему безумию и совершенно его не замечает.

У АКД все играют по Станиславскому, не подозревая, что всё происходящее – игра. Они честно принимают её за настоящую жизнь и проживают, как подобает людям, а не персонажам.
В «Шерлоке» все играют по Брехту, прекрасно осознавая, что в их Зазеркалье, кроме игры, заняться решительно нечем. Игра – единственная движущая пружина происходящего. Возглас Шерлока «Игра началась!» означает только то, что началась жизнь. Не только для него самого – для всех окружающих.

Потому что герой АКД спасает мир, а Шерлок занят тем, что вдыхает в него жизнь.
Без него в этом мире практически никто не уверен в себе, в собственной реальности - и потому, по сути дела, никто ни в чём не уверен.

Ватсон в начале фильма едва различим, его нет, он убит на войне - и одно лишь рукопожатие его будущего соседа мгновенно возвращает его к жизни.
Генри Баскервиль вообще не знает про себя, кто он, что он и что с ним творится, пока Шерлок ему это наглядно не показывает.
Лестрейд начинает двигаться и соображать только после того, как получает от Шерлока очередную порцию интеллектуальных затрещин.
Молли живёт тем, что любит Шерлока, без него она – тусклая тень, которая даже помадой не пользуется :)
Ирэн по-настоящему видна только в те минуты, когда общается с Шерлоком или думает о нём, потому что он, в определённом смысле - её зеркало.
Зависть и ненависть к герою наполняет жизнью его недоброжелателей, которые прямо-таки расцветают, проклиная его.
Мориарти, несмотря на все свои связи и преступные синдикаты, по-видимому, вообще не может существовать ВНЕ Холмса - "уничтожив" его, он автоматически уничтожается сам. У АКД Мориарти погибает потому, что Холмс отнял у него всё, ЭТОТ погибает потому, что Холмс не дал ему себя. Без героя этот мир мёртв – ему сразу становится нечем заняться, потому что только герой знает настоящие правила игры и своим участием направляет её в нужное русло.

Герой «Элементарно» тоже помещён в миф, но в виде одной из самых скучных его модификаций – в виде наспех сколоченного современного детектива.
Где всё правдиво, но не правдоподобно.
Неправдоподобно, но не сказочно.
Мир, создатели которого не сводят концы с концами не из желания подразнить зрителя, а из элементарного к нему неуважения.
Мир, которому недостаёт мудрого простодушия Канона и простодушной усложнённости Шерлокова Зазеркалья.
Мир, который не нуждается в герое практически в той же степени, в какой герой не нуждается в нём.
И поэтому Холмс всё равно не получается Холмсом, несмотря на то, что актёр, играющий его, играет характер, неожиданно близкий к «канонному», и играет хорошо.
И хотя многим нравится окружающая его «несказочность», у меня есть смутное, но твёрдое убеждение, что она-то его и погубит.


IMG_7191

Фото 5x6venik
SH

(no subject)

Что-то я всё боялась этих «Комнат смерти», а потом подумала: а фиг ли? Поздно уже бояться-то, и так уж я с этим Шерлоком Холмсом такого насмотрелась, что не приведи бог… И пошла.

Оказалось, отличные комнаты - меблированные и с окнами, выходящими на такой викторианский Лондон, по сравнению с которым викторианский Лондон Гая Ричи – пасхальная открытка с зайцами и вербами на райских полянах.  Нет, честно. Не верите – сами сходите, посмотрите, там не заперто.

Всё-таки англичане – молодцы, особенно те, которые Би-Би-Си. Если уж они ставят себе целью сделать из рук вон плохое кино, то берутся за дело на совесть и не упускают ни одной мелочи. Другие и здесь бы нахалтурили, а эти – нет, ничего подобного. И сделали такое отменно-добротно-добросовестно плохое кино, что получилось не просто из рук вон, а просто ни в какие ворота. Поэтому удовольствия от этого зрелища получаешь выше крыши – ну, как всегда бывает при созерцании результатов поистине мастерского труда.

Нет, я понимаю, что всё то время, что отделяет нас от канонного Шерлока Холмса, преступники ж тоже дурака не валяли, а повышали квалификацию. Я так себе и представляю, как какой-нибудь профессор Мориарти, в очередной раз выбравшись из очередного Рейхенбахского водопада, стоит на кафедре, с него ручьями льёт вода, а он объясняет почтительно притихшей аудитории, как правильно совершить Идеальное Преступление. Чтобы очередной Шерлок Холмс даже до водопада не дотерпел, а прямо у себя на Бейкер-стрит убился веником вместе со своим дедуктивным методом. Всё гениальное – просто, и единственное, что можно противопоставить атакующей тебя безупречной логике, - это безупречное её отсутствие. Не нужно изобретать для преступления новые абсурдные поводы – наоборот, нужно строго следить за тем, чтобы никакого повода не было вовсе. Чтобы в действиях преступника не было даже намёка на смысл или мотив – и посмотрим тогда, поможет ли этому зануде сыщику его хвалёная дедукция! К примеру, увидев, что прохожие кладут к ногам уличного скрипача монеты, нужно не полениться и тоже положить к его ногам монеты, чтобы подозрение пало не на вас, а на всех остальных, а потом на всякий случай отравить скрипача палёной водкой, чтобы никто не догадался, что он – сифилитик, и что монеты тут вообще ни при чём... А потом пойти в бордель, поискать там ещё какую-нибудь сифилитичку и заразиться от неё, чтобы подозрение в убийстве скрипача пало на какого-нибудь проходящего мимо борделя лорда, а потом на всякий случай отравить жену этого лорда (которая, естественно, тут не при делах, как и сам лорд, хотя они и оба сифилитики). А на обратном пути зайти всё в тот же бордель с двумя вёдрами овечьей крови и залить этой кровью все верхние комнаты, чтобы полиция решила, что убитая не отравилась, а просто-напросто уколола себе палец веретеном.... Да! И не забыть оставить на подоконнике всё те же монеты, заражённые сифилисом и сложенные стопочкой, чтобы подозрение пало на покойного скрипача… А потом, пока не прошёл кураж, ещё куда-нибудь пойти и убить ещё какую-нибудь девицу, чтобы никто не догадался, что, в отличие от всех остальных жителей Лондона, сифилиса у неё не было, и то только потому, что она - суфражистка. И сделать для её плаща надгробие из песка на морском пляже, и написать пальцем на этом надгробии, что дедуктивный метод - полный отстой, и что во всём, что здесь происходит, виноват Джек Потрошитель, а вовсе не автор сценария и не покойный профессор Мориарти ....   А вот теперь, господа, покажите мне хоть одного Шерлока Холмса, который сможет во всей этой фигне разобраться. Кишка тонка у этого вашего Шерлока Холмса!

После просмотра этого сериала уже не остаётся и тени сомнения в справедливости гипотезы могильщика по поводу того, почему Гамлета, когда он сошёл с ума, отправили именно в Англию. А куда же ещё беднягу было отправлять, как не в страну, где людей пачками убивают ради того, чтобы сфотографировать вылетающую из тела душу (кстати, классные снимки получаются, просто хоть сейчас на выставку), где голландские террористы переодеваются ирландцами и совершают свои теракты при помощи меча Кухулина с часовым механизмом; где хирургу ничего не стоит случайно отфигачить себе пару пальцев во время операции и не придать этому особого значения; где следователь при виде повесившегося юноши торжествующе кричит: «Как нам повезло – одним подозреваемым меньше!» и где то и дело звучат примерно такие диалоги:

- Простите, нельзя ли остановить службу в этой церкви?

- А зачем?

- Нам хотелось бы взглянуть на работу каменщиков.

- А зачем?

- А мы доктора.

- А-а-а! Ну, тогда милости просим.

Если рассудок и жизнь дороги вам, то непременно посмотрите этот сериал –  они станут вам ещё дороже.

Но.

Иэн Ричардсон в роли Шерлока Холмса Джозефа Белла абсолютно прекрасен. Я даже передать вам не могу, до чего он хорош! Это неизменно замкнутое, почти брюзгливое, сосредоточенное лицо, пронзительный и слегка недоумевающий взгляд только что разбуженной совы, острые, великолепные черты, которым ничуть не мешает лёгкая старческая отдутловатость…. И в сочетании с этими острыми, резкими, безошибочными линиями – мягчайший, бархатный, неописуемо проникновенный и умиротворяющий голос, очень спокойный, с в меру театральными и какими-то изумительно вдумчивыми, размышляющими интонациями…. И сразу понятно, что всякий, кто оказывается под одновременным воздействием его взгляда и голоса, сразу впадает в испуганно-блаженный транс и выкладывает ему всё, как на духу – даже то, о чём он не спрашивал и спрашивать не собирался.

Из каких пушек там у них, в Англии, стреляют по воробьям – это ж с ума сойти!

Посмотреть, что ли, ещё раз «Собаку Баскервилей» с Ричардсоном? Видно, в первый раз я там что-то проглядела…

Курсистка

(no subject)

Когда в тёмном окне какого-нибудь дома отражается освещённое окно дома напротив, и всё это отражается в твоих собственных очках, забрызганных тёплым и мутным, как остывший чай, дождём – мир преображается, превращаясь в гранёную чешскую бусину, и ты стоишь среди растекающихся радужных бликов и не знаешь, как выбраться наружу.

Когда-то такая бусина была у моей младшей сестры, и я люто ей завидовала по этому поводу. Сам Сальери обзавидовался бы мне, если бы узнал, что я умею завидовать такой чистой, незамутнённой, всепоглощающей завистью. Чтобы как-то вернуть равновесие себе и окружающему миру я, как и всякий другой бы на моём месте, пришла к выводу, что бусину надо спереть. Это было первый, но отнюдь не последний мой опыт в освоении увлекательной воровской профессии. Не помню, как именно я это сделала, но ярко помню ощущение острого, колючего, преступного счастья в крепко стиснутом кулаке.

На следующий день бусина бесследно исчезла из моей шкатулки с драгоценностями, и больше я её не видела.

Почему-то это меня почти не удивило и не расстроило. Сестра, по-видимому, тоже не расстроилась, так и не заметив её исчезновения из своей собственной сокровищницы. Впрочем, возможно, она и заметила, но в свои четыре с половиной года уже понимала, что в жизни есть ложные ценности в виде фантиков, бусин и пуговиц с маминых туфель, а есть – истинные в виде, допустим, права запрягать старшую сестру в упряжку из подушек и кататься на ней по коридору в коммуналке. Понятно, что при таком выборе любой бы предпочёл скорее отказаться от ложных ценностей, чем от истинных

А меня с тех пор неизменно завораживают чешские хрустальные бусы, но Дедушка Фрейд так ни разу и не позволил мне завести у себя хотя бы одну, самую короткую и скромную ниточку. Даже когда я была в Праге и робко тянулась к какому-нибудь немыслимой красоты хрустальному лотку, заваленному разноцветными гранёными ягодами на нитках, - не затем, чтобы украсть, о нет! – только чтобы прицениться! - Дедушка Фрейд незамедлительно появлялся из радужного сияния и чувствительно хлопал меня по пальцам невидимой линейкой.

Из-за всего этого у меня так никогда и не было чешских хрустальных бус. Но я поняла, как обмануть Дедушку Фрейда, и купила себе чешские хрустальны чётки. Против них он тоже некоторое время возражал, но потом смирился.