Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Leserate

(no subject)

В Библио-Глобусе во мне проснулся Гай Монтэг и зарыдал, затопал ногами, зажимая пальцами уши. Считайте меня Безумным Библиотекарем на пике профдеформации, но я НЕ МОГУ выбирать книги, когда у меня над головой кто-то неумолчно лепечет какую-то задушевную рекламную бессвязицу. Я старенькая, мне нужно открыть книгу, прежде чем её покупать, а какой смысл открывать, если глас свыше тут же без спросу залезет к тебе в голову, игриво пощекочет мозг, закроет глаза мягкими лапками: а ну-ка, угадай, кто я?... Ах, ты уже знаешь? хитрю-уга! – ну, тогда положи обратно эту муть и послушай про то, какие у нас сногсшибательные скидки и искромётные мероприятия…. Чую, в следующий раз мне расскажут-таки про зубную пасту Денэм, и, право, странно, что в мире Брэдбери до этого не додумались. Включать громкую рекламу в книжном магазине всяко дешевле, чем его сжигать.

Зато в магазине «Москва» на Тверской – тихий рай для рафинированных интеллигентов. Тишина, шелест страниц, пухлощёкие добрые ангелы в форменных блузках. «Счастье пахнет корицей!» - начертано на одном из щитов, и оно там так и пахнет, будьте уверены. И хоть ты и видишь, что это нежнейшее в мире разводилово, а всё равно идёшь за ускользающим в кусты кошельком-на-верёвочке, краем сознания понимая, что он не чей-нибудь, а твой собственный. В отделе книг – расслабляющая нега и внезапный порядок, в отделе сувениров – беспроигрышный интеллигентский пасьянс: ёжик в тумане, лампа в стиле «модерн», Цветаева в экзистенциальной тоске. Рядом с книжкой про собак – хмурый фаянсовый пёсик за три с половиной тыщи, рядом с книжкой про чёрные дыры - хитрый фарфоровый профессор в шарфике, как у Доктора Кто. Как я оттуда в конце концов ушла, сама понять не могу.
Курсистка

(no subject)

А ещё у меня есть кукла-библиограф. Реплика, разумеется – все знают, что оригинального библиографа сейчас днём с огнём не сыщешь, это жуткий раритет. Но реплика очень аутентичная – свалявшиеся букли, подслеповатые глаза, белая от долгого сидения в архивах кожа; шёлковое платье с глухим воротом висит мешком, как праздничная рубаха на подгулявшем мастеровом. И бусики. Ну, просто моё альтер-эго в хорошем бисквитном исполнении.

На самом деле это реплика французской Жюмо, и благодаря ей я поняла, как это, в сущности, прекрасно и грустно – быть репликой. Твой оригинал живёт где-то в тысяча восемьсот девяносто пятом, ходит на бал в Благородное собрание, ругается с кухаркой, читает свежайшего Золя и... Хотя нет, это же наша кукла, это же будущий библиограф! Ходит на тайные сходки, учит рабочих в воскресной школе, вечером приходит усталая и воодушевлённая, разматывает платок, греет руки о самовар, ест свежие бублики, читает уже не вполне свежего Чернышевского.... А реплика знает, что всё это было не с ней, потихоньку тоскует, составляет библиографию по тысяча восемьсот девяносто пятому году и на досуге пишет фиктивные мемуары. А если какое-то время держать в руке её чахлую фарфоровую ручонку, то чувствуешь, как та теплеет – бисквитный фарфор очень быстро нагревается от человеческого тепла.

Фото с Авито, так что не обессудьте.
кукла
бодрость

(no subject)

Помолитесь, пожалуйста, кто молится, о новопреставленном Александре.
Так странно - только вчера мы с его сестрой водили его в детский сад, вместе читали Купера и играли в Шерлока Холмса.
И то, что он был талантлив - несомненно, но какой он был ДОБРЫЙ - это вообще невероятно. Честное слово, таких просто не бывает.

10152422_1583350485222683_1466713828_n
Leserate

(no subject)

Одно из ярких воспоминаний детства – когда ты несёшь книги из библиотеки и на полпути понимаешь, что не донесёшь. Что их непрочитанность гнетёт тебя, как пудовые гири, и волнует так, что у тебя пересыхает во рту, как у пьяницы, нагруженного непочатыми бутылками. И ты понимаешь, что всё, дальше ты и шагу не ступишь, пока не откупоришь хоть одну. Потому что до дома ещё целая вечность, да и дома не сразу дадут насладиться, скажут: сперва уроки-посуда-уборка, да ещё и гулять, гляди, погонят…. И тогда ты подхватываешь сумку с книгами, сворачиваешь в бакалею за углом, пристраиваешься на приступочке возле подоконника – и всё, тебя нет, а от окружающего тебя мира остаются лишь невнятные фрагменты: запах сахара, запах пшена, чьи-то ноги, чьи-то авоськи, неразборчивый гул и счастье без конца.

Почему-то я никогда не читала в читальном зале, а всегда только в этой бакалее, громадной и гулкой, как зал ожидания на таможне между параллельными мирами. И это был такой важный пункт в моём путешествии, которое и без того казалось упоительным от начала до конца: Две остановки на метро, солнечный свет в вагоне, палатка с пирожными на выходе, розовая глазурь на прямоугольнике из песочного теста, тёплые тени, золотой асфальт, дорога из жёлтого кирпича…. А библиотека была похожа на большой неопрятный сундук, набитый сокровищами. И так стыдно было произносить вслух названия желанных книг – как будто выдаёшь чужому человеку сокровенные сердечные тайны. В руках мятый список по внеклассному чтению; разворачиваешь его, говоришь твёрдым голосом: «Мне пожалуйста, «Мальчика из Уржума»! А потом, сбиваясь на полушёпот и краснея до звона в ушах: «И «Маугли»…. Можно «Маугли»?» И так странно было принимать его в руки из рук библиотекарши. Как будто ты пришёл к Кощею Бессмертному за Жар-Птицей, а он тебе: «Да бери на здоровье, сделай одолжение!».
SH

(no subject)

Шесть лет назад моффатовский «Шерлок» вытащил меня из кресла, где я дремала над томиком Дойла, и всласть погонял по лабиринтам зазеркального Лондона, которые в результате оказались лабиринтами чьего-то подсознания - впрочем, наверное, одно другому не мешает. А потом завёл в какой-то совсем уж ослепительный дурдом, скинул на руки дедушке Фрейду и, аццки хохоча, умчался вдаль, весь такой прекрасный, в развевающемся пальте. А вызволил меня оттуда Шерлок Холмс из "Элементарно" - усадил обратно в кресло, укрыл пледом, дал в руки любимое с детства успокоительное, то самое, потёртое с выпадающими разлохмаченными страницами. И мир опять стал хрупким, но устойчивым, абсурдным, но не безумным, опасным, но вполне пригодном для жизни; во всяком случае, до тех пор, пока в нём есть квартира на Бейкер-стрит - неважно, где именно, Нью-Йорк в этом отношении ничем не хуже Риги, лишь бы всё было взаправду а не "как будто".

И как хорош Ли Миллер, какой же он настоящий Холмс. В первом сезоне – ещё тот, ранний, из «Этюда» и «Знака четырёх» - колючий, взъерошенный, застенчивый, заносчивый, безапелляционный, неуверенный; автор хочет, чтобы герой был наркоманом и эксцентриком, герой отмахивается и просит, чтобы ему позволили быть попроще, иначе это мешает делу. Ладно, к чёрту эксцентричность, давайте заниматься расследованиями. Ах, без эксцентричности будет boooring? Да ничуть, уверяю вас.

Ну, да, тут нет волшебных ватсоновых очков, никто ничего не интерпретирует и не преувеличивает… вот он, Холмс, как он есть, гений, но не полубог, отшельник-подвижник, но не святой, не святой, зануда редкостная, но какое же это дивное, убедительное и насквозь ироничное занудство. И эта трогающая до слёз порядочность, и мнимая замкнутость, которая делает его более открытым, чем настежь распахнутые двери, и самоуверенность. основанная целиком на логике вещей и ни разу – на самовлюблённости…. И чудесная Ватсон – ну, да, никакая, ну, да, лишь на первый взгляд, в точности, как в каноне, хотя и ни разу не канон. И великолепный Грегсон, и роскошный детектив Белл. И аццкий папенька-Холмс, абсолютно сказочное воплощение «лукавого»: острый нос, острый взгляд, щель вместо рта…. мистер-твистер, бывший министЕр, прямиком с антибуржуйского плаката, а может, сам дьявол, а может, и нет….. Даже Ирэн Мориарти хороша, хотя и решительно, из рук вон нехороша. Один Майкрофт подкачал, впрочем, это дело вкуса. А красивее всего там Нью-Йорк, совершенно хрустальный, небесный город, ретофутуризм в чистом виде, и, чёрт возьми, там, оказывается, можно жить, в жизни бы и в голову не пришло.

И всё настоящее. Одна нехорошая квартирка чего стоит – безумное, уютнейшее ар-деко, какой-то сталинский ампир под псевдо-викторианским…. нет, псевдо-георгианским соусом, и всё так нежно передразнивает ту, лондонскую, мемориальную, и так на неё не похоже. И я же помню эту кухонную раковину, такая раковина была у нас в старом доме на Пятницкой…. боже мой, если эти раковины дожили до наших дней и где-то есть, то почему бы и Холмсу где-нибудь не быть? И, как только ты туда заходишь, тебе сразу становится НОРМАЛЬНО. И это то самое чувство, которое должно появляться, когда ты заходишь к мистеру Холмсу на Бейкер-стрит.

Jonny Lee Miller as Sherlock Holmes in Elementary Season 3 Episode 21 Under My Skin
SH

(no subject)

И о «Шерлоке».

Отличная серия. Джону очень идёт седина, а его другу – округлившиеся, но по-прежнему твердокаменные скулы и по-прежнему твёрдое, но уже не такое каменное сердце под неизменно сногсшибательным пальто. И сценарий хорош, и Лондон прекрасен, и все ловушки-подсказки на месте, и опять, опять любимая игра в паззлы; один "Учитель для канарейки" чего стоит, а уж «Не можем же мы арестовать медузу!» - ну, просто бальзам по сердцу….
Но…...
Но.

Видимо, я сбилась с ритма и выпала из обоймы. А может, просто состарилась. А может, просто устала от тотальной вторичности каждой детали и перестала отличать постмодернизм от эпигонства, а игру в аллюзии от плагиата.

Collapse )
сквайр

(no subject)

- Извини, мы на «Кориолане», - сказала я по телефону подруге.
- Бывает, - посочувствовала подруга. – Ну, ничего, в хорошей компании и «Кориолан» пойдёт.
Компания была хороша, и «Кориолан» проскочил на ура. Ну, да, тот самый, с Хиддлстоном. Не вживую, конечно – в кино.
Честно сказать, больше всего в этой постановке мне понравился Шекспир. Шекспир вообще молодец, а если вдобавок не знать содержания пьесы, то без спойлеров оно заходит исключительно хорошо, до восторженных мурашек и прочих комков в горле.
Всё остальное тоже было ничего, но рядом с Шекспиром выглядело... даже не знаю, как сказать-то.
Нет, Хиддлстон был хорош. Он старался.
Играл.
Сражался.
Ругался.
Плакал.
Безумно красиво опускался на колени, раскидывал руки и подставлял горло вражескому клинку.
В финальном диалоге с матушкой держал шикарную мхатовскую паузу. Представьте, каково было мне - я же единственная во всём зале не знала, что он после этого скажет: «да» или «нет». Прогонит матушку и спалит к чертям проклятый Рим или сжалится над несчастной родиной и пожертвует собой. Ждать, затаив дыхание – чёрт побери, какое давно забытое детское наслаждение! Ах, если бы вот так взять и забыть всего Шекспира – сколько новых ощущений впереди, с ума сойти.

Собственно, постановка, как я понимаю, так и рассчитана в основном на незамутнённое лишним снобизмом восприятие. И по большому счёту это здорово – Шекспир, на котором школьники не будут утыкаться в смартфоны, а будут восторженно ахать. Да и во мне, к примеру, ещё не умерли воспоминания о студийных постановках в полуподвалах где-нибудь на окраинах Тёплого Стана – голая стена, кирпичи, стулья, верёвки, джинсы, кирасы, слёзы, смех, драйв и запах сырой штукатурки. И была, была тут и штукатурка, и шведская стенка, и ритм был, и драйв был, и что-то, без сомнения, было в этом честном диком мальчике, не умеющем ни кривить душой, ни думать о последствиях содеянного, что-то очень крепко цепляющее и заставляющее не шутя сопереживать, но....

Но штука в том, что Кориолан не может, не должен быть мальчиком. Иначе история, как её ни поверни, всё равно обернётся историей упёртой и затюканной жертвы материнских амбиций и материнского же деспотизма. И когда всем балом правит аццкая маменька, при виде которой герой проворно спихивает с колен супругу и под напором которой послушно прогибается во все стороны, вся глубина оказывается вычерпанной до донышка, и вместо плавания по бурному морю зрителю предлагают бассейн и надувной круг. И это жаль, потому что Хиддлстон, как мне кажется, смог бы сыграть нечто большее, чем ему предложили. А тут – ну, ооочень много фансервиса, ну, прямо через край... И оно бы ладно, все эти потоки крови на светлом челе, торс под душем, дружеские лобызанья в уста - всё это совершенно невозбраняемые детали, учитывая интересы самой благодарной части аудитории. Но, ёлки, слить ради того же фансервиса финал – это, как по мне, так совсем уж перебор. Анатомично зарезать героя прямо под стенами города, который тот отказался брать штурмом, и при этом не сообщить зрителю - а с городом-то что будет, ёлы-палы? Герой, положим, героически закончился, но войско его здесь и по-прежнему полно энтузиазма, а у Рима, как мы помним, нет защитника, и вообще положение довольно тухлое.... О том, что Кориолан на самом деле увёл войско и принял смерть уже в стане вольсков, я узнала только дома, добравшись, наконец, до полного текста. Но те, кто делал спектакль, лучше знают жизнь - чёрт с ним, с Римом, кого он, вообще, волнует, кроме гусей, главное, что нашего няшечку так красиво подвесили за ноги и так драматично, с таким шиком умертвили... Эх. Наверное, я старенькая брюзга, но мне кажется, что это всё же дурная манера – так отчаянно заискивать перед аудиторией; от этого ни пьесе, ни аудитории не бывает никакой пользы, кроме вреда.

Но в целом хорошо. Нет, правда, хорошо. А уж если в хорошей компании и без спойлеров, то вообще супер. Главное – после этого остро хочется найти какого-нибудь настоящего «Кориолана», и вы даже не представляете, как это окрыляет и поднимает дух.
Кенгуру библиотечное

(no subject)

Люди, а знаете, что?
Приходите-ка к нам в Иностранку первого ноября. Очень хорошая дата - кельтский новый год и всё такое. Официальный предлог - поговорить о сетевой литературе и как с ней бороться, а на самом деле очень хочется личных встреч и прочих развиртуализаций с теми, кому всё это тоже интересно. С нами будут amarinn и ещё разные пишущие люди, так что, вечер, по крайней мере, не обещает быть томным. Примерная канва, по которой мы собираемся вышивать:

Сетевая литература – реальность, миф или реальность мифа?
Когда коллективный миф становится личным – и наоборот.
«Фанфикшн» как один из методов осознания прочитанного и увиденного. Принципиальные отличия «фанфикшн» от литературы – есть ли они?
Фэндом Толкиена и фэндом декабристов - сходство методов освоения материала.
Сетевая литература в Сети и за её пределами


На самом деле это такой приблизительный набросок, а дальше посмотрим, как пойдёт и куда выведет.
Наш адрес: Николоямская, дом 1. Вход через правое крыло, ибо ремонт.
Метро Таганская либо Китай-Город.
Начало условно в 18.30, но в реальности, пока соберёмся и усядемся, начнётся где-то около семи.
Если есть вопросы - пишите в личку, с удовольствием отвечу.

Вот, собственно, анонс:
http://libfl.ru/ru/event/o-setevoy-literature-i-ne-tolko-o-ney

А вот старое, тематическое, хеллувинское от той же amarinn/


"Ты слышишь, падает снег
на город, укрытый мглой?
Знаешь, я тоже был
луком и тетивой,
И был нахален и зол
усмешки моей изгиб,
Я не выбирал из зол,
пока оставался жив."

"Ты слышишь, крадет шаги
белая пелена?
Когда-то и я была
фарфоровой, как луна,
Струился к ногам рекой
шелк рукавов и кос
Когда я была живой,
я не роняла слез."

"Слышишь, смыкает круг
призрачный хоровод?
Поземки змеиный след
к двери твоей ползет.
Слышишь наш тихий зов,
который не побороть?
Зачем тебе эта кровь?
Зачем тебе эта плоть?"

"Стань же одним из нас,
властителем тайных струн,
Одетым в ночной туман,
скользящим меж зыбких лун,
Покорным лишь ноябрю,
царящим в предзимних снах"

- Слушайте, - говорю. -
Дети, идите нах!
Leserate

Записки библиотекарши

Я люблю вечерние дежурства. Самые интересные люди, как правило, звонят по вечерам.

- Девушка, посмотрите, у вас есть Баранцевич «Остров Крит и события на нём»?
- Есть, - говорю я, заглянув в каталог.
- Как – есть?! Не может быть! Изданная?! Всё честь по чести?
- Ну, да, - говорю. – Сто сорок страниц, девять листов иллюстраций…. А что, собственно, вас…
- Сто сорок страниц, вы подумайте!... Вот жук, а! Вот зараза! Когда же он подсуетился?
- В тысяча восемьсот девяносто седьмом году, - говорю я, проверив сведения об издании.- А в чём, собственно….
- Нет, я этого так не оставлю, - гневно сказали в трубке и отключились.

А я вот теперь думаю, был ли этот звонивший просто псих, или всё-таки звонили из прошлого? А если из прошлого, то почему звонок прошёл через обычный телефон, а не через тот старинный, чёрный, фарфоровый, который у нас стоит на кафедре, напоминая о тяжёлых временах и больших надеждах? Судя по нашей жалобной книге, он стоял там ещё в конце тридцатых, потому что одна читательница как раз примерно тогда написала: «Очень раздражает этот чёрный телефон на столе. Он пока не звонил, но ведь может и зазвонить!» При мне, кстати, он не звонил никогда, даром что ужасно похож на тот самый хронофон, о котором писал писатель Крапивин из раздела "Русская и советская детская литература". Ну, что в те времена он молчал, оно и понятно, но почему молчит до сих пор, несмотря на то, что его уже давным-давно не подключают ни к каким розеткам? Надо будет спросить у Геры.
(Гера – это человек эпохи Возрождения, который работает у нас электриком, сантехником, телефонным мастером, грузчиком, плотником, шофёром и библиографом, но о нём как-нибудь в другой раз).

И ещё непонятно, почему этот звонивший сказал «девушка», а не «барышня», а своего оппонента обозвал заразой, а не подлецом каким-нибудь и не канальей. Хотя, «зараза» - тоже ничего себе, тоже довольно стильно.
бодрость

(no subject)

Или вот ещё – Гек Финн и Том Сойер, оба клянутся держать язык за зубами насчёт этого дела. – романтик и скептик, один никогда не перестанет быть ребёнком, другой никогда в жизни им не был. Для скептика весь интерес к Моисею заканчивается там, где выясняется, что Моисей давным-давно помер, для романтика он в этом месте только начинается. И их интерес друг к другу – не дружба, нет, для дружбы они уж слишком друг другу инопланетяне. И оба смотрят друг на друга с выражением: вау, как у них там, на их планете! Мечтатель смотрит на скептика как на воплощение недоступной ему романтической вольницы, скептик на мечтателя – как на диковинного психа, очевидно, знающего какой-то секрет, а может, даже и не один. И всякий раз оказывается, что никаких секретов нет, что не было в лесу ни бедуинов, ни верблюдов, гружёных тюками с золотом, а была лишь школьная экскурсия, гружёная кульками с пряниками, и узника не обязательно было так роскошно, так замысловато освобождать – он и без того, как выясняется, был свободен…. И всё равно всякий раз ты готов идти за этим чёртовым вруном, развесив уши, потому что, будучи сам не способен ни на какие фантазии, всякий раз веришь, что он всё это не выдумывает, а видит воочию. Видит – и, если расщедрится, то покажет и тебе. И тогда всё встанет на свои места, и синяя будка пришвартуется на ближайшем перекрёстке, и собака Баскервилей будет, улыбаясь, поджидать тебя в парке за кустом.

На самом деле ведь так всегда и было – кто-то врёт про то, что у него дома есть говорящая лошадь (или допустим, волшебная шкатулка с танцующими балеринами), а кто-то с нехорошо горящим глазом требует: «Покажи!» Делая при этом вид, что хочет изобличить обманщика, а на самом деле втайне надеясь на то, что никакое это не враньё. И, если душа твоя таит зерно этого самого проклятого пламенного растения, тебе всё равно некуда деваться, и ты тащишь за собой хмурую, тяжело сопящую компанию… первый этаж… второй… третий… хоть бы она никогда не кончалась, эта лестница, хоть бы она скорее кончилась. А там, за дверью, вас встретит сухопарая серьёзная лошадь и буркнет с порога: «Ноги вытирайте, не в конюшню пришли!» А на столе будет сверкать матовыми боками хрустальный ларец с высокой шатровой крышкой, а под крышкой… чёрт возьми, нет, всё это ДОЛЖНО БЫТЬ на самом деле, я это так ясно вижу, не может быть, чтобы этого не было.

Ведь всякий выдумщик тоже делает это не для того, чтобы набить себе цену, а в тайной надежде, что, как только он соврёт публично, ложь перестанет быть ложью, и коллективная вера пополам со коллективным же скепсисом воплотит-таки её в реальность Ну, по крайней мере, мне так казалось в детстве, когда я выступала с сольными номерами коллективного гипноза перед хмурой, тяжело посапывающей публикой. Интересно, что в финале этого сеанса магии с последующим позорным разоблачением меня почти никогда не били, как-то всякий раз обходилось. Видимо, поэтому. жизнь так ничему меня и не научила – по крайней мере, в этом смысле.

А вы признавайтесь, на чьей стороне вы чаще оказывались в детстве - обманщиков или обманутых, желающих обмануться.