Category: литература

Leserate

(no subject)

В Библио-Глобусе во мне проснулся Гай Монтэг и зарыдал, затопал ногами, зажимая пальцами уши. Считайте меня Безумным Библиотекарем на пике профдеформации, но я НЕ МОГУ выбирать книги, когда у меня над головой кто-то неумолчно лепечет какую-то задушевную рекламную бессвязицу. Я старенькая, мне нужно открыть книгу, прежде чем её покупать, а какой смысл открывать, если глас свыше тут же без спросу залезет к тебе в голову, игриво пощекочет мозг, закроет глаза мягкими лапками: а ну-ка, угадай, кто я?... Ах, ты уже знаешь? хитрю-уга! – ну, тогда положи обратно эту муть и послушай про то, какие у нас сногсшибательные скидки и искромётные мероприятия…. Чую, в следующий раз мне расскажут-таки про зубную пасту Денэм, и, право, странно, что в мире Брэдбери до этого не додумались. Включать громкую рекламу в книжном магазине всяко дешевле, чем его сжигать.

Зато в магазине «Москва» на Тверской – тихий рай для рафинированных интеллигентов. Тишина, шелест страниц, пухлощёкие добрые ангелы в форменных блузках. «Счастье пахнет корицей!» - начертано на одном из щитов, и оно там так и пахнет, будьте уверены. И хоть ты и видишь, что это нежнейшее в мире разводилово, а всё равно идёшь за ускользающим в кусты кошельком-на-верёвочке, краем сознания понимая, что он не чей-нибудь, а твой собственный. В отделе книг – расслабляющая нега и внезапный порядок, в отделе сувениров – беспроигрышный интеллигентский пасьянс: ёжик в тумане, лампа в стиле «модерн», Цветаева в экзистенциальной тоске. Рядом с книжкой про собак – хмурый фаянсовый пёсик за три с половиной тыщи, рядом с книжкой про чёрные дыры - хитрый фарфоровый профессор в шарфике, как у Доктора Кто. Как я оттуда в конце концов ушла, сама понять не могу.
Курсистка

(no subject)

А ещё у меня есть кукла-библиограф. Реплика, разумеется – все знают, что оригинального библиографа сейчас днём с огнём не сыщешь, это жуткий раритет. Но реплика очень аутентичная – свалявшиеся букли, подслеповатые глаза, белая от долгого сидения в архивах кожа; шёлковое платье с глухим воротом висит мешком, как праздничная рубаха на подгулявшем мастеровом. И бусики. Ну, просто моё альтер-эго в хорошем бисквитном исполнении.

На самом деле это реплика французской Жюмо, и благодаря ей я поняла, как это, в сущности, прекрасно и грустно – быть репликой. Твой оригинал живёт где-то в тысяча восемьсот девяносто пятом, ходит на бал в Благородное собрание, ругается с кухаркой, читает свежайшего Золя и... Хотя нет, это же наша кукла, это же будущий библиограф! Ходит на тайные сходки, учит рабочих в воскресной школе, вечером приходит усталая и воодушевлённая, разматывает платок, греет руки о самовар, ест свежие бублики, читает уже не вполне свежего Чернышевского.... А реплика знает, что всё это было не с ней, потихоньку тоскует, составляет библиографию по тысяча восемьсот девяносто пятому году и на досуге пишет фиктивные мемуары. А если какое-то время держать в руке её чахлую фарфоровую ручонку, то чувствуешь, как та теплеет – бисквитный фарфор очень быстро нагревается от человеческого тепла.

Фото с Авито, так что не обессудьте.
кукла
сквайр

(no subject)

- Извини, мы на «Кориолане», - сказала я по телефону подруге.
- Бывает, - посочувствовала подруга. – Ну, ничего, в хорошей компании и «Кориолан» пойдёт.
Компания была хороша, и «Кориолан» проскочил на ура. Ну, да, тот самый, с Хиддлстоном. Не вживую, конечно – в кино.
Честно сказать, больше всего в этой постановке мне понравился Шекспир. Шекспир вообще молодец, а если вдобавок не знать содержания пьесы, то без спойлеров оно заходит исключительно хорошо, до восторженных мурашек и прочих комков в горле.
Всё остальное тоже было ничего, но рядом с Шекспиром выглядело... даже не знаю, как сказать-то.
Нет, Хиддлстон был хорош. Он старался.
Играл.
Сражался.
Ругался.
Плакал.
Безумно красиво опускался на колени, раскидывал руки и подставлял горло вражескому клинку.
В финальном диалоге с матушкой держал шикарную мхатовскую паузу. Представьте, каково было мне - я же единственная во всём зале не знала, что он после этого скажет: «да» или «нет». Прогонит матушку и спалит к чертям проклятый Рим или сжалится над несчастной родиной и пожертвует собой. Ждать, затаив дыхание – чёрт побери, какое давно забытое детское наслаждение! Ах, если бы вот так взять и забыть всего Шекспира – сколько новых ощущений впереди, с ума сойти.

Собственно, постановка, как я понимаю, так и рассчитана в основном на незамутнённое лишним снобизмом восприятие. И по большому счёту это здорово – Шекспир, на котором школьники не будут утыкаться в смартфоны, а будут восторженно ахать. Да и во мне, к примеру, ещё не умерли воспоминания о студийных постановках в полуподвалах где-нибудь на окраинах Тёплого Стана – голая стена, кирпичи, стулья, верёвки, джинсы, кирасы, слёзы, смех, драйв и запах сырой штукатурки. И была, была тут и штукатурка, и шведская стенка, и ритм был, и драйв был, и что-то, без сомнения, было в этом честном диком мальчике, не умеющем ни кривить душой, ни думать о последствиях содеянного, что-то очень крепко цепляющее и заставляющее не шутя сопереживать, но....

Но штука в том, что Кориолан не может, не должен быть мальчиком. Иначе история, как её ни поверни, всё равно обернётся историей упёртой и затюканной жертвы материнских амбиций и материнского же деспотизма. И когда всем балом правит аццкая маменька, при виде которой герой проворно спихивает с колен супругу и под напором которой послушно прогибается во все стороны, вся глубина оказывается вычерпанной до донышка, и вместо плавания по бурному морю зрителю предлагают бассейн и надувной круг. И это жаль, потому что Хиддлстон, как мне кажется, смог бы сыграть нечто большее, чем ему предложили. А тут – ну, ооочень много фансервиса, ну, прямо через край... И оно бы ладно, все эти потоки крови на светлом челе, торс под душем, дружеские лобызанья в уста - всё это совершенно невозбраняемые детали, учитывая интересы самой благодарной части аудитории. Но, ёлки, слить ради того же фансервиса финал – это, как по мне, так совсем уж перебор. Анатомично зарезать героя прямо под стенами города, который тот отказался брать штурмом, и при этом не сообщить зрителю - а с городом-то что будет, ёлы-палы? Герой, положим, героически закончился, но войско его здесь и по-прежнему полно энтузиазма, а у Рима, как мы помним, нет защитника, и вообще положение довольно тухлое.... О том, что Кориолан на самом деле увёл войско и принял смерть уже в стане вольсков, я узнала только дома, добравшись, наконец, до полного текста. Но те, кто делал спектакль, лучше знают жизнь - чёрт с ним, с Римом, кого он, вообще, волнует, кроме гусей, главное, что нашего няшечку так красиво подвесили за ноги и так драматично, с таким шиком умертвили... Эх. Наверное, я старенькая брюзга, но мне кажется, что это всё же дурная манера – так отчаянно заискивать перед аудиторией; от этого ни пьесе, ни аудитории не бывает никакой пользы, кроме вреда.

Но в целом хорошо. Нет, правда, хорошо. А уж если в хорошей компании и без спойлеров, то вообще супер. Главное – после этого остро хочется найти какого-нибудь настоящего «Кориолана», и вы даже не представляете, как это окрыляет и поднимает дух.
Кенгуру библиотечное

(no subject)

Люди, а знаете, что?
Приходите-ка к нам в Иностранку первого ноября. Очень хорошая дата - кельтский новый год и всё такое. Официальный предлог - поговорить о сетевой литературе и как с ней бороться, а на самом деле очень хочется личных встреч и прочих развиртуализаций с теми, кому всё это тоже интересно. С нами будут amarinn и ещё разные пишущие люди, так что, вечер, по крайней мере, не обещает быть томным. Примерная канва, по которой мы собираемся вышивать:

Сетевая литература – реальность, миф или реальность мифа?
Когда коллективный миф становится личным – и наоборот.
«Фанфикшн» как один из методов осознания прочитанного и увиденного. Принципиальные отличия «фанфикшн» от литературы – есть ли они?
Фэндом Толкиена и фэндом декабристов - сходство методов освоения материала.
Сетевая литература в Сети и за её пределами


На самом деле это такой приблизительный набросок, а дальше посмотрим, как пойдёт и куда выведет.
Наш адрес: Николоямская, дом 1. Вход через правое крыло, ибо ремонт.
Метро Таганская либо Китай-Город.
Начало условно в 18.30, но в реальности, пока соберёмся и усядемся, начнётся где-то около семи.
Если есть вопросы - пишите в личку, с удовольствием отвечу.

Вот, собственно, анонс:
http://libfl.ru/ru/event/o-setevoy-literature-i-ne-tolko-o-ney

А вот старое, тематическое, хеллувинское от той же amarinn/


"Ты слышишь, падает снег
на город, укрытый мглой?
Знаешь, я тоже был
луком и тетивой,
И был нахален и зол
усмешки моей изгиб,
Я не выбирал из зол,
пока оставался жив."

"Ты слышишь, крадет шаги
белая пелена?
Когда-то и я была
фарфоровой, как луна,
Струился к ногам рекой
шелк рукавов и кос
Когда я была живой,
я не роняла слез."

"Слышишь, смыкает круг
призрачный хоровод?
Поземки змеиный след
к двери твоей ползет.
Слышишь наш тихий зов,
который не побороть?
Зачем тебе эта кровь?
Зачем тебе эта плоть?"

"Стань же одним из нас,
властителем тайных струн,
Одетым в ночной туман,
скользящим меж зыбких лун,
Покорным лишь ноябрю,
царящим в предзимних снах"

- Слушайте, - говорю. -
Дети, идите нах!
внутренняя мышь

(no subject)

- Соловей! – вздыхает женщина, выходя из метро.
- Да он искусственный! – успокаивает её спутник.
Трель, доносящаяся из ближайшего кустарника, и вправду какая-то очень уж громкая и однообразная. Не иначе тот самый, которого грозился разбить, встав со смертного одра, китайский император.... Ну, разбить бы не разбил, но куда-нибудь на дальнюю полку уж точно бы забросил и никогда больше не заводил. Вот он и удрал и теперь тайком гастролирует у разных полузаброшенных метро, а натуральные соловьи смотрят на его драгоценное оперение и снисходительно хмыкают: надо же, прилично поёт чувак, хоть и попугай.

***

Мелкий жизнерадостный человек едет в прогулочной коляске, гогочет и аплодирует миру всеми четырьмя конечностями. Мир выглядит польщённым и подтянувшимся – по крайней мере, в обозримом пространстве. После майских дождей на нашей улице выросло столько новых фонарей, что вечер вообще раздумал темнеть, а вместо этого светится изнутри, как поддельный эфиопский опал. Неподдельный эфиопский студент идёт сквозь него к трамвайной остановке.... Почему я знаю, что он студент, и что он эфиопский? Да потому, что он не далее, как нынче утром записывался к нам в библиотеку. Или, может быть, не он, но кто-то очень, очень на него похожий.

***
Бывает, что посреди радужного майского настроения тебя вдруг накрывает жесточайшей гормональной депрессией – от того, что ты, блин, услышала на эскалаторе метро «Жаворонка» Поля Мориа - и ты пробиваешься к дому сквозь сладко-солёную муть в глазах... вот, вот, сейчас захлопнется дверь за спиной, и можно будет всласть порыдать.... И вот именно тогда, когда ты, приплясывая у подъезда, как Женя Лукашин, судорожно ищешь в сумке ключи, сзади подходят пожилая соседка Соня с пожилым бультерьером Булей, и в глазах у обоих – ехидное понимание.
- Я вот тоже сегодня так же, - читается в глазах у Були. – До вечера не выводили, мерзавцы.
Ну, и как после этого прикажете предаваться скорби? Всё настроение сбили, мерзавцы.

***
В любимом моём «Докторе» есть такие плачущие ангелы, при которых категорически нельзя моргать – вмиг отправят куда-нибудь в Проклятое Прошлое и колупайся там, как хочешь. А тут я, смотрите-ка, нашла ангела, который сам неосторожно моргнул – видимо, в присутствии нетрезвого реставратора из глубинки. И вот теперь этот ангел плачет уже по делу, а не по должности, и всё пытается выбраться оттуда хоть на каких-нибудь перекладных. А рейсовый автобус отменили, а электричка идёт, но не наружу, а в ещё более глубокую глубь, и можно, конечно, подрабатывать где-нибудь надгробным памятником, но места тут такие глухие, что вмиг зарастёшь по шейку лопухами и даже на Пасху куличика не принесут.... Нет, в конце концов он выберется, конечно, все выбираются в конце концов, но характер у него с тех пор совершенно изменится. И всю оставшуюся жизнь он будет растерянно улыбаться и мечтать ещё когда-нибудь туда вернуться.

13226805_570059683155382_3858849243240805423_n
внутренняя мышь

(no subject)

В уездном городе Н. есть магазин по имени «Сам строй!» и детский лагерь «Робин Гуд». Возле лагеря автобус почему-то не останавливается.
Над балконом вполне жилого на вид дома висит растяжка с надписью «АДВОКАТЫ». Тут же натянута верёвка, на которой густо сушатся трусы и болтается прищепленный за ногу хмурый плюшевый верблюд.
«Кому нужны книги, обращаться на 3-й этаж после 18.30, комната № 327, звонить два раза негромко, спросить Валерия Николаевича». Похоже, времена Фаренгейта уже где-то совсем рядом. Но, возможно, оно и к лучшему. Как говорил Том Сойер, для того чтобы порядочный человек чего-нибудь захотел, нужно, чтобы этого нелегко было добиться.
А ещё там продаётся «плитка-тоталит». Боюсь себе представить, что это такое.
А сам город насквозь пропах цветами и весенним дымом, как печёная картошка, завёрнутая в листья сирени. Надо признать, ему очень идёт.
- Понавешали царских флагов и радуются, - говорит бабка, косясь на «триколор», развевающийся над чьей-то просевшей крышей

***
Удивительно, как много читателей вменяют в вину автору то, что им не нравится изображённый им герой. Почему-то они не допускают мысли, что автору он, возможно, тоже не нравится, что автор и не помышлял изобразить в его лице свой идеал или идеал потенциального читателя. «Почему герой такой вялый, такой скучный, такой старообразный? - жалуются рецензенты Макс-Фраевского «Ключа из жёлтого металла». - Почему его невозможно ничем увлечь, ничем зацепить по-настоящему? И как он, блин, смеет быть чем-то недовольным? – это при его-то радужной жизни беспечного рантье, не обременённого ни работой, ни долгами, ни семейными обязанностями! Господи, да хоть бы с годик так пожить, а там хоть трава не расти!»

А это и есть герой нашего времени, дорогие читатели. Буратино, доживший до тридцати с лишним лет и так и не превратившийся в живого мальчика. А вместо этого превратившийся в нового Онегина, без пользы, без жены, без дел – лишний человек, какой с него спрос, и вы, завидующие ему – вы точно уверены в том, что хотели бы для себя именно вот ЭТОГО? И повесть-то на самом деле о том, как он всё-таки умудряется проснуться, перестать быть деревянной куклой, разбить горячий камень на вершине горы, отворить заветную дверь и начать жить сначала – не в волшебной стране, а здесь, здесь, по эту сторону бытия. И чёрт с ним, пускай от тысяча первой экранизации «Гамлета», придуманной тобой, ничего не изменится во Вселенной, и от твоего романа, который ты всё-таки решился опубликовать, не колыхнутся слои атмосферы, но кто-то же всколыхнётся, и что-то изменится, а о масштабах этих перемен судить не нам. Строго говоря, это вообще не наша забота.

Хорошая книжка, одним словом. Я прямо даже не ожидала.

***

Май – самый ностальгический месяц из всех, имеющихся в наборе. Когда ты балансируешь на краю асфальтового бордюра, опускаешь глаза и видишь, как по мостовой бегут ручьи, волокущие куда-то щепку с двумя намертво вцепившимися в неё муравьями – прямо-таки странно не обнаружить на себе дырявых сандалет с расхлябанными ремешками и сбившихся в гармошку носков с вышитой ягодкой у щиколотки.

Вот Крапивин бы меня, между прочим, понял.
бодрость

"Онтологически человек" - книжка

Всё, щас будет минута беспощадной рекламы. Держитесь. Но на всякий случай – вдруг кто-то не в курсе, хотя я твержу об этом, как большевики, и всем уже надоела.

Итак, представьте себе рыцарей Круглого Стола в антураже ранних сороковых. Нет, вы даже не представляете, насколько они - эти рыцари и эта эпоха - подходят друг к другу. Да, можно воевать с драконом, сидя в фанерном самолёте, и на этом же самолёте пытаться обогнать мотоцикл первого королевского советника Мерлина, и в этом не будет ни капли нарочитости или авторского кокетства. Больше того – вдруг выяснится, что это вообще не постмодернизм, ни с какого бока. Там нет ни изощрённо подобранных паззлов, ни демонстративных лоскутных одеял. Автор вообще_ни во что_не играет – ни в угадайку, ни в интеллектуализм, ни сам с собой, ни с читателем. Он рассказывает о том, что его действительно волнует. Поэтому его герои такие возмутительно живые, хотя и не сказать, чтоб сильно тёплые.

Мерлин – уже не старец, но ещё не мальчик, ни разу не маг, ни разу не безумец, хотя здравомыслием тоже, ура, не страдает при всей своей отточенной рациональности. Кое-чем в характере, прямо скажем, обязан товарищу коммандеру мистеру Споку, но нимало не калька; более того - тот ему даже не прототип и уж несомненно не одобрил бы (или сделал вид, что не одобряет) некоторые из его поступков. Три мира, три морали, Правь, Явь и Новь – и он среди них, как Диоген, ищет сам себя с фонарём и, что самое удивительное – находит. Держитесь – погружение в эти миры будет абсолютным и осязательным, автор ОЧЕНЬ умеет того... создать атмосферу....

И король Артур, который, представьте, не ограничился в своих подвигах выниманием меча из камня и занят вовсе не тем, что сидит на троне и с высоты присматривает за своей непокорной ордой. В пику всем прежним своим воплощениям он занят даже не только войной и любовью, хотя и без этого не обходится, как же без того... Но он, чёрт побери, думает о том, как_обустроить_королевство, о его процветании и его гражданах..... какой странный, какой удивительный король. При этом - о боже, наконец-то не памятник самому себе - живой, нетерпеливый, порывистый, заносчивый, резкий, здравомыслящий (честное слово, я сама удивилась!), везде суётся, всё контролирует, за всё отвечает, причём в первую голову собственной головой...Умеет слушать и умеет заставить слушаться... галстук умеет завязывать, в конце концов! Ну, вы поняли, кто там мой фаворит, тут объяснений не надо.

И Дева Озера, которая вот прямо дева озера, а не просто дева. Вообще, умение автора изобразить не-человеческие сущности и заставить поверить в их реальность меня отдельно поражает, причём совершенно искренне. Но каждый из нас – немножко персонаж бестиария, немножко «лошадь с рогами», и книга и об этом тоже, и это тоже лично меня как-то серьёзно задевает и трогает.

И как они живут и взаимодействуют в отведённом автором пространстве. Вот это, самое хрупкое, самое сложное - прописывать отношения, не увлекаясь только ими и не впадая в отношенческие клише, причём прописывать их для персонажей, которые сами, мягко говоря, не мастера их выстраивать. Хотя бы потому, что они пока ужасающе молоды, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

...И, да, помимо прочего, это просто отлично сделанный текст. Как ни странно, на нынешний день это, в общем, большая редкость. Да, возможно (и даже наверное), тут будут места, через которые не так просто пробраться с наскока, но это исключительно из-за слишком высокой степени концентрации ВСЕГО на одном небольшом пространстве – мыслей, образов, аллюзий, подтекстов... При этом мир книги хрустально ясен, сюжет – линеен, никаких вывертов, загибов и перегибов, всё стройно, строго и много воздуха. Для меня как для читателя это страшно важно, я не выношу душных книг, как не выношу душных помещений.

Марина Аницкая, она же amarinn. "Онтологически человек"

Книжка вышла. Точнее, вышла первая её часть, и продолжение, как обещано, БУДЕТ.

84686_original
А реквизиты для заказа здесь ,
Нет, я не буду увлекаться и говорить, что это вотпрямо «кино для всех» - тем более, что такого кина, наверное, и не бывает. Но это, как мне думается, кино для... ну, скажем так: для разных и многих. И уж точно для кого-то из тех, кто сюда заходит и здесь общается. Уж вас-то я хоть немного, но успела узнать.
сквайр

(no subject)

Что-то завелась и второй раз пересматриваю полнометражку про Восьмого Доктора. Девяносто шестой год, двадцать лет, как один день, двадцать столетий, ёлки-палки. Другой мир, другая жизнь, другие лица и интонации, всё ломкое, хрупкое, резкое, остроугольное, беззащитное, бессмысленное, беспощадное, живое. Погони, неоновые огни и перестрелки на пустырях. Живой, неподдельный мотоцикл летит через не-нарисованный город, сердце летит и выскакивает из груди. И все орут, топорщатся, нервничают, носятся, как угорелые, не верят в чудеса и ни на секунду не сомневаются в их реальности. Неужели я тоже там была? Как странно – это же другая планета.

И под всем этим – классический комикс даже не сороковых, а каких-нибудь восемьсот девяностых. Только тогда отваживались на голубом глазу рисовать таких развесистых злодеев и вписывать их в такие незамутнённые, хрустально-бессмысленные сюжеты. И посреди всего этого – Доктор, похожий на хоббита-переростка, до тошноты классический английский чудак с детской улыбкой и старыми глазами; бархатная куртка, жилетка, бирка покойника на босой ноге. Живой, несуществующий, реальный, выдуманный, давно умерший и упрямо, настырно воскресающий под каждое Рождество. Хрупкий, как фарфоровый викторианский пастушок на камине, и такой же неразбиваемый и неуязвимый. Как хотите, но МакГанн сыграл что-то совершенно дивное, неуловимое, мерцающее, зыбкое и прочное, одновременно ужасно бесплотное и абсолютно осязаемое. Поцеловать девушку? - да не вопрос, но всё это на лету, на скаку, так пылко, так не всерьёз, воодушевляя, но не раня и не обещая. И вот эти ранимость, вовлеченность, безбашенность, бесшабашность, нимало не контрастирующие с железной надёжностью, но органично с нею сочетающиеся. И всё та же нежнейшая, необидная снисходительность старшего. Не вечное дитя, а вечный взрослый, играющий с детьми над пропастью во ржи.

И как хорошо, что здесь он ни разу не Питер Пэн и никого не уносит и не забирает от «серых будней», наоборот – будни завораживают его своей дурацкой, непобедимой яркостью. И то, как он уходит, растворяясь в мерцании фейерверков, и карнавальная куртка сияет, как всегда бывает с поношенным бархатом, и оставленная им девушка почти не грустит в свете тех же фейерверков, потому что ей есть, чем заняться и помимо этого. «Я теперь точно знаю, кто я. Я – доктор» ... Чёрт. Всего какие-то двадцать лет назад мы верили, что всё сбудется ЗДЕСЬ, а не в стране Неверландии. Молодые, что ли, были? Как бы вспомнить-то теперь.

И финал. Кресло-качалка, книжка, лампа, космос, тёплый коврик у ног и заезженная пластинка на допотопном проигрывателе. Пряничный домик в безвоздушном пространстве, хоббичья нора посреди чёрной дыры. Не Доктор, а какое-то «недостающее звено». Экклстон для меня слишком плотен и конкретен, Смит – слишком незадачлив и неубедителен, Теннант, зараза, по всегдашней дурной привычке играет нечто, настолько большее, чем положено по уставу, что не лезет ни в какие сказочные ворота, и только этот – сбывшаяся сказка в чистом виде. Можно с лёгкостью помахать ей вслед рукой, погрузиться в дела дня и не тосковать о «Карлсоне, который не вернётся», потому что, конечно же, он вернётся, никуда не денется. Они всегда возвращаются.

8th_doctor1
сквайр

(no subject)

Серия про «женщину, которая выжила» - пока лучшая из всех в этом сезоне. Горечь богооставленности, балансирующая на грани с отчаянием ребёнка, которого на полчаса оставили дома одного и ушли в магазин. Оказывается, разбивать кулаки об стену – это больно, терять тех, кто тебе дорог – ещё больней; отчего ты не предупредил сразу, когда лепил нас из грязи и вдыхал в нас жизнь? Отчего ты сделал нас бессмертными, но не сделал бесчувственными и неуязвимыми? Отчего, начав творить нас по своему образу и подобию, не довершил начатое, махнул рукой и умчался куда-то по другим делам? И, пока ты где-то развлекаешься БЕЗ НАС (да как ты смеешь, чёрт побери?!), мы тащимся через вечность, скулим от безысходности и молим, молим: забери нас отсюда, забери нас С СОБОЙ! Нет, говоришь ты, нет, крошка, это плохая идея. И тогда остаётся только обозлиться, топнуть ногой, связаться с какой-нибудь дурной эзотерической компанией, обещающей лёгкое избавление, а ещё лучше – начать опекать и защищать от тебя тех, других, навеки тобою ушибленных. Здравствуйте, я Асхильда, и я алкоголик... – Хай, Асхильда!... Короче говоря, всё понятно и знакомо, чего уж там.... Одно плохо: всё опять по совету психологов "говорится словами через рот". Затяжные диалоги на фоне скомканного действия, бесконечные выяснения отношений там, где они давно уже выяснены, вместо образов – текст, вместо недосказанности – длиннющие притекстовые комментарии. И притом, что всё просто, как апельсин, этот апельсин нам в очередной раз разжёвывают и впихивают в рот в виде пресной кашицы, которую ни проглотить, ни выплюнуть, печаль-печаль.

А потом... потом я зачем-то поставила "Следующего Доктора". И вся безнадёга в момент оказалась легче того самого воздушного шара, про который герой вообразил, что это и есть машина времени и карета счастья. Не бойся отчаиваться; отчаяние – не путь в никуда, а начало новой надежды. Не стесняйся своих попыток к бегству, главное, не забывай дороги обратно. Не бойся на пути к себе немножко побыть не-собой, иногда это страшно помогает, главное – не увлечься и не заиграться до полной потери личности... Если меня нет рядом, возьми хотя бы обычную отвёртку взамен волшебной и делай то, что должен, а я подоспею, вот увидишь, я ни за что тебя не брошу - и ты меня не бросишь, уж в этом-то я не сомневаюсь, я вашу породу знаю... Кошмар, какие банальности... брат, прости, бога ради, и не бойся, подойди, я ничего не сделаю, я только послушаю, как там у тебя с сердцем… Так и есть, оно у тебя одно, но, чёрт возьми, оно потрясающее и стоит всех моих, вместе взятых...
И ничего из этого не сказано впрямую, но всё прочитывается и схватывается на раз.

И все феерически прекрасны. Одни старомодная речь и манеры «фальшивого Доктора» в исполнении Моррисси чего стоят. Какой бы трэш, угар и цирк с железными монстрами ни творился вокруг него, невозможно не поверить в то, что всё это действительно творится в девятнадцатом веке... Да сам и цирк... ёлки, до чего же он живой и смачный, этот цирк, до чего же он дурной, светлый и полный надежды. Так бы смотрела и смотрела.

Нет, должно быть, я всё-таки предвзята.
доктор

(no subject)

В ленте что-то все пишут, как расслабляются после работы. Хорошая тема, давайте уж и мы.

Выйти ночью за ворота библиотеки, обняться с нелегально пробравшейся в Москву зимой, потискать её за щёчки - ну, до чего же юная и свежая! По пути домой заглянуть в парфюмерный. Примерить на себя, как бармы, какой-нибудь тяжеленный ланкомовский «Поэм», понежиться в золотых царских облаках, поставить флакон на полку и пойти к выходу, мысленно подбирая мантию.

Потом зайти в кондитерский, купить маме сливочных конфет, а папе мёду. Представить себе, как мама будет отбирать у папы банку и говорить, что это на случай простуды, а он будет кротко улыбаться и пробираться на кухню вечером, когда все заснут.

Потом пойти гулять с Грифоном - шуршать листвой, нюхать колёса машин, смотреть, как во дворе сантехники вытягивают из колодца Мирового Змея, и сторониться бродячих ворон. А мир кругом будет пахнуть, как фабрика по производству осенних листьев, а лужи под ногами - хрустеть, как битый хрусталь, и небо в кои-то веки покажут в три-дэ, с объёмным шероховатым месяцем, увесистыми звёздами, многослойными туманностями и спутниками, замерзающими на лету. Остов фонаря на белой стене, голубиные тени, заснувшие среди кленовых веток, мужские голоса из непроглядного дворового пространства.
- Представляешь, она букет кинула, а они все от него, как от гранаты... Так ни одна и не поймала. Что за девчонки такие пошли, что замуж не хотят?
- Хм... А может, это мы такие пошли?
- Не понял. Куда это мы, такие, пошли?
- Ну... наверное, куда-то не туда. Ведь это за нас они не хотят.
- Думаешь, за нас? Нет, мне кажется, это они просто так, от дури....

Встречный малыш, увидев нас с Грифоном, поймёт, что «они существуют», остановится и разревётся. Нянька была права, никакие это не сказки.... Вообще, сколько мы с Грифоном тут поколебали матерьялистических мировоззрений одним своим внешним видом – и не сосчитаешь.

А потом вернуться домой, закусить, чем бог послал... нет, мужественно отодвинуть посылку... нет, всё-таки нельзя обижать, Он же старался…. Поставить на огонь тазик со сливовым вареньем. Подумать о том, что надо пропылесосить ковры, залезть с ногами в кресло, позвонить boqueron, дождаться звонка от nunzietta, перекинуться по почте ехидствами с 5x6venik, принюхаться и вспомнить про тазик. Засыпая, обрадоваться тому, что утром откроешь ленту, а там – amarinn и все вы. А контрабандная зима будет тем временем ломиться в форточку и действовать на нервы морской свинке по имени Вильгельм Карлович.