Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

счастье

(no subject)

Ездила в отдалённый район, полный дикорастущих пятиэтажек и прекрасных немногословных аборигенов. Заблудившимся путникам там не рады. Возможно, сказывается какой-то древний исторический опыт.

- Мужчина, что вы давите на кнопку? Звонок вообще-то не для вас!
- Простите, это автошкола?
- Какая ещё автошкола? Это центр интеллектуального развития молодёжи!
- Да нет же, должна быть автошкола! Вот, у вас тут, над дверью написано....
- Мужчина! Я понятия не имею, что у нас тут над дверью написано!...

...А вот мне как раз нужна не автошкола, а местная жилконтора. По добытому мною адресу её нет как нет, но мы же не агностики, в конце концов.
- Есть, есть! – говорит возникший на моём пути ангел в гриме и костюме дворника. – Во-он тот подъезд.
- Это точно она? А.... вывеска где?
- Нету вывески! И домофона нету. Надо ждать, когда кто-нибудь выйдет, а так не войдёшь....
Из полуподвальной дверцы высовывается рука, манит к себе моего спасителя, и через минуту из глубин полуподвала доносится: «Зачем ты разговариваешь? Кто тебя просил?» - «А если спрашивают?..» - «Мало ли, что спрашивают! Они спрашивают, а ты не разговаривай! Разве это твоя работа – разговаривать?!»

В таких районах всегда есть сакральные места, о которых не надо знать пришельцам. Тамошняя жилконтора и есть такое место. Изнутри она вся выложена мрамором, и там ходят безмолвные жрецы, погружённые в медитацию и унизанные перстнями.

***
Два мелких пацанёнка, по виду не крупнее второклашек, идут домой из школы. Одни, без взрослых. Редкое зрелище в наши дни.
На переправе через лужу один роняет мешок со сменной обувью. И.… нет всё-таки этот народ – другая планета; ну, кто бы из нас, нынешних, откликнулся на такое событие ликованием и прыжками с разбрызгиванием во все стороны пузырчатой, как газировка, весенней воды.
Истекающий влагой мешок извлекается наружу, и его печальный облик вызывает у этих двоих новую бурю бессердечного восторга. Ещё один мелкий товарищ, конвоируемый бабушкой, косится на них с неприкрытым неудовольствием и скрытой завистью – а потом тихо, как бы случайно спускает верёвку собственного мешка и тащит его по воде, как кораблик, делая вид, что сам того не замечает.

***
Днём шла к метро, а навстречу мне толпами шли счастливые просветлённые люди, просто какая-то бхагавад-гита на выезде. Молодёжь с яркими, как от поцелуев, губами, дамы с томной размазанной помадой, какие-то интеллигентные вурдалаки со стыдливой сытостью в глазах и блестящей каплей крови на подбородке.... И все почему-то облизывались - все как один. И только на углу улицы всё стало понятно. Там стоял мужик в заляпанном алым фартуке и торговал карельским вареньем. По обе стороны от него, в окружении банок и баночек стояли исходящие райской сладостью бочонки, и он черпал из этих бочонков громадными, как братины, пластмассовыми ложками, и кормил всех, без разбору чинов и званий, и тут же наливал из самовара остывшего чая, а потом перебирал банки со скоростью уличного напёрсточника, выхватывая из общей груды то малину, то вишню, то карельский фрукт ананас, то амброзию чистую с нЕктаром сладким. И хотите верьте, хотите нет, а я самолично видела, как из-за туч украдкой высунулось солнце, обмакнуло луч в одну из банок и тут же спряталось обратно за тучу, чтобы там без помех его облизать.
Курсистка

(no subject)

Девушка в автобусе говорит по телефону::
- Погоди, я тебе сейчас вышлю копию и оригинал, а ты сравнишь и скажешь.... Что? Сидишь на кухне без компа? Ну, ладно, давай я тебе тогда на микроволновку вышлю.
И я ловлю себя на том, что уже не знаю, шутит она или нет. Чёрт за ним угонится, за этим прогрессом.

***
На Таганской "ограничен вход", и при приближении к метро тебя, хочешь - не хочешь, начинает затягивать в гущу исторического процесса.
- Молодой человек, аккуратнее! Вы мне своей мусоркой все ноги отбили!
- Фигассе. А что вы называете мусоркой – мою сумку? Так она вон где, а ваши ноги – вон где....
- Молодой человек! Мусоркой я называю....мужчина, ну, что вы лезете вперёд, всё равно ж не пролезете.... мусоркой я называю урну для мусора. Зачем вы её тащите в метро?
- Ничего я не тащу! Она сама за мной тащится, а я даже не видел!....
- Ну, так скажите ей, чтобы оставила вас в покое! Тут и без неё не протолкнуться...
- Во, бля, дворянское собрание, - бормочет кто-то в левой части водоворота. – Дать бы ему этой мусоркой по мозгам, и всех делов...
- Нет-нет, это у нас внутри деструктив, - сдавленно откликаются из правой части толкучки. – Вот мы и рады... ой!... выплеснуть агрессию... А на самом деле проблемы не снаружи.....
- Ну, блин, ну, тут вообще одни долбанутые, - окончательно дрейфит тот, что в левой части, но отступать уже некуда – поток несёт его вперёд.

***
В вагоне метро, возле дверей – маленький бодрый мальчик и тихая, погружённая в свою усталость мама.
- О подозрительных предметах сообщайте мы-ши-нис-ту... Мам!
- Что, мой хороший?
- А я тоже мышинист?
- Ты крысенист, - говорит она, глядя в его запрокинутое лицо, и видно, как они оба зажигаются друг от друга радостью, как одна свечка от другой. – Кроликинист. Морской свинист.
Он радостно ржёт, бодая её затылком, она держит его за плечи, и обоим – так странно – нисколько не стыдно от того, что они друг друга любят и им друг с другом хорошо.
- Нет-нет, не вставайте, - говорит она пытающемуся уступить им место парню с наушниками. – Мы сейчас выходим, это наша остановка.
барыня

(no subject)

На днях вспомнился недавний разговор с дочкой одной приятельницы.
- Нет, я с ней больше не дружу... Дура такая. Говорит: отдавай мне обратно наушники, которые я тебе на день рожденья подарила!
- А ты что?
- Па-думаешь! Возьму и отдам.
- И не жалко тебе?
- Ни капельки не жалко, они дурацкие. А ей скажу: отдавай тогда, вообще, мои браслеты! И лампочку с зайцем...
- Какую лампочку – ночник? Разве ты ей его подарила?
- Не я. Но, может, она уже забыла, что не я – подарков же много было, все чего-то дарили....
- Извини, но так нельзя, так нечестно.
- Ну, и ладно! Тогда пусть берёт наушники...(Горько) Пусть всё забирает! Сашеньку своего тоже пусть забирает, лю-би-мень-ко-го....
- Сашенька – это ваш одноклассник? Ну, ты даёшь. А сам-то он с кем хочет дружить – с ней или с тобой?
- Ни с кем он не хочет – он что, дурак? Он вообще с нами не дружит, он большой, он в пятом классе. Просто мы с ней договорились, что он будет как будто мой.... А теперь пусть будет её – больно мне надо! Пусть! Так завтра и скажу....

И было это, честное слово, совсем недавно. И мне каждый раз так удивительно, когда я встречаю на улице этих дочек приятельниц, а они уже на голову выше меня, и в колясках у них какие-то Федьки, ужасно классные, только немножко диатезные.
- А помнишь, - говорю ей, - как ты Сашку своего чуть подружке не отдала? Как её звали – Ленка? Лариска?
Она смеётся и, кажется, вспоминает, но с большим, большим трудом. И Фёдор Александрович в коляске смеётся, сам не зная, чему. А завтра выйду на улицу – а там этот Фёдор Александрович бежит куда-то в наушниках, тряся за спиной разноцветным рюкзаком, и уже нипочём его не догнать, даже если захочешь.
внутренняя мышь

(no subject)

Молодая женщина и мальчик лет пяти в парке.

- Сергей, не ходи туда. Видишь – там гадость какая-то в кустах...
- Гадость? – мгновенно замирает в охотничьей стойке Сергей.
- По-моему, дохлая ворона.... Фу! Пошли отсюда.... Сергей, ты куда?! Я кому сказала – назад!
- Мама, это не ворона! – радостно возвещает Сергей от кустов. – Это ботинка! Не бойся, она не дохлая, просто она... одна.
- Не смей трогать руками эту грязь! Иди сюда!

Сергей некоторое время медлит, отстаивая право на независимость в принятии решений, а потом со вздохом поднимается с корточек. Неплохо было бы, конечно, понаблюдать за жизнью одинокой ботинки в природных условиях, но, с другой стороны, мир и без того так ярок, так разнообразен. Вон, какой-то ротвейлер в наморднике выгуливает на поводке дядьку без намордника. И зовут этого ротвейлера Сироп. По крайней мере, дядька именно так к нему обращается.
дворик

(no subject)

Вчера, когда от асфальта внезапно пахнуло не талой водой, а сухой сладковатой пылью, а от пирожка из Макдональдса – деревней, печкой и малиной со сливками, я поняла, что весна таки-пришла. У асфальта, кстати, такой вид, как будто на него напали, ограбили, раздели донага и убежали, а он теперь весь такой ошалелый, не знает, как себя держать и чем прикрыться.

У метро под часами стоит юноша со старорежимным лицом положительного мосфильмовского рабочего. В одной руке держит смартфон и стремительно размазывает что-то пальцем по экрану, в другой держит букет и ритмично хлопает им себя по штанам. Лепестки летят по ветру; их, мелко семеня, зачем-то преследуют голуби.
- Привет, - говорит подскочившая девушка. – Ты чего на мои эсэмески не отвечал? Обиделся, да? Обиделся?.. Эй, стоп! Ты кому сейчас пишешь? Вот кому ты сейчас пишешь, а?!
- Я двадцать восьмой уровень прошёл, - поднимая на неё взгляд и широко улыбаясь., говорит юноша.
- А-а, - говорит девушка и тоже улыбается. - Круто. Молодец.
Курсистка

(no subject)

Ужасно люблю вот этот ранне-весенний мир, когда он ещё боится гулять нараспашку, а только-только расстёгивает пару пуговиц у воротника. И сразу кругом столько опасливого, не верящего самому себе простора, столько контрабандной синевы. И, как в детстве, когда идёшь навстречу солнцу и жмуришься, веки кажутся оранжевыми, и в них вспыхивают зелёные и радужные круги. А навстречу тебе несут, подхватив под брюхо, провозвестника весны, отловленного где-то во дворе, где он эту самую весну и создавал. А провозвестник дёргает грязным хвостом, и на лице у него – смесь мечтательного удовольствия и терпеливого раздражения.

Со стороны монастыря идёт женщина, вся белая, вся в чёрном, пергаментное лицо, замкнутое на сто один засов, тонкий злой рот, удивлённые, как у Мадонны, брови, опущенные веки. Идёт – и несёт в себе что-то такое, что нужно нести, затаив дыхание и до предела напрягшись, чтобы не расплескать.
Заглядевшись на неё, я роняю перчатки.
- Ой, – говорит она и кидается их подбирать. А потом обдаёт меня таким лучистым, таким невозможно синим взглядом, что мне опять хочется прижмуриться.

- .. А ты скажи ему, что мне важен хомяк, а не квартира! – веско говорит кому-то в телефон проходящий мимо мужик. Всё-таки, хорошо, когда у людей твёрдые приоритеты.
дворик

(no subject)

Ходили с Грифоном прививаться от бешенства, стояли в очереди в регистратуру, разглядывали шикарный рентгеновский снимок фламинго, занимавший полстены. «Пойдём отсюда!» - вздыхал Грифон, сидя у моих ног.
- Да-да, я записала. Бублик, - говорила кому-то регистраторша в трубку. – На завтра, на восемь тридцать. Погодите, сейчас заполню карточку. Курагин... а имя-отчество?... Ах, это ваша собачка – Курагин? А вы, значит, Бублик?!
«Пойдём отсюда», - вздыхал Грифон, сидя у моих ног.

***

На трамвайной остановке свищет ветер и бренчит невидимый небесный колокольчик. Смартфоны держать холодно – пальцы мёрзнут, поэтому люди томятся и поневоле начинают рассматривать окружающий мир
- Мам! А на том балконе – какие цветы?
- Вон на том? Маргаритки.
- А почему маргаритки – это цветы, а валентинки – это сердечки?
На это есть универсальный ответ: «Шарфом рот закрой, а то простудишься». Но эта мама какая-то особенная. Терпеливая и внимательная.
- Маргаритки – это просто так, женское имя, а валентинки – это в честь святого Валентина.
Дочь уважительно хмурится, задирая голову.
- А аскорбинки? Аскорбинки в честь кого?
- Шарфом рот закрой, а то простудишься….

Девушка с парнем, дыша друг другу на руки, обсуждают планы на вечер.
- Нет, к Андрону не пойдём. Он опять будет гречневой кашей с «Бейлисом» кормить.
Я тут же представляю обливной горшок, в нём утопает в нежных пьяных сливках распаренная гречка, а из неё торчит деревянная ложка, расписанная ирландскими узорами... Нет, пожалуй, я тоже к Андрону не пойду.

Мимо нас, артистически имитируя звук приземляющейся ТАРДИС, проезжает маленький синий трамвайчик с тонированными стёклами. Звук абсолютно ТОТ САМЫЙ, у меня даже мурашки ползут по затылку. Разумеется, он не останавливается – да и кто бы сомневался.
- Это какой номер был? – интересуются, оторвавшись друг от друга, нелюбители каши с Бейлисом.
Трамвай с астматическим всхрапом исчезает за поворотом, но я точно знаю, что он БЫЛ, что я его не придумала. Если бы придумала, сказала бы, что не синий, а какой-нибудь другой. Для правдоподобия

На снимке - просто так себе трамвай, не тот самый.
DSC04524
бодрость

(no subject)

Февраль – уже весенний месяц, не зимний. В феврале мусорные контейнеры обрастают новогодними ёлками, а новогодние ёлки вокруг мусорных контейнеров – свежими нежно-зелёными отростками на кончиках мёртвых веток, самыми настоящими, со всеми сопутствующими аналогиями. Говорят, какой-то князь Андрей уже наступал на эти грабли, и не имеет значения, что у него они были дубовые, а не еловые. Хотя дубовые, наверное, бьют крепче.

***

- При депрессии обязательно нужны витамины, - сказала мне подруга. - И лучше натуральные, а не вот это вот всё.
Окрылённая этой нехитрой истиной, я пошла в магазин. И полчаса спустя не вышла – выпорхнула оттуда, прижимая к груди пакет. В пакете, свернувшись, дремал свитер цвета молодой моркови, нежный, сочный и абсолютно натуральный - чистокровный беспримесный кашемир, а не вот это вот всё. Пока шла домой, снег сиял, как сумасшедший, и Юпитер был размером с полнеба, и ветер не выл, а пел, плясал и нарочно шуршал моим пакетом, чтобы лишний раз напомнить всему свету о пользе витаминизации.

***
Утром позвонила всё та же подруга:
- Наконец-то хороший сон, представляешь? Как будто я теперь живу в огромном доме, таком старинном и жутко мрачном. Передние комнаты ещё ничего, а чем дальше, тем мрачнее, а коридор – вообще мрак, и сразу видно, что ведёт прямиком в подсознание, ко всем этим монстрам из подкорки… ну, кто там?... муж мой бывший, нынешний директор, потом учительница физики… не моя, а Юркина, но моя там тоже где-нибудь бродит, наверняка… И я думаю: всё, туда я точно не пойду, а останусь-ка я лучше на кухне. А там кухня такая громадная, с буфетами, с холодильником, а в буфете целые батареи варенья старинного, не с крышками, а с такими тряпочками сверху – красота. И я думаю: мука есть, яйца есть – напеку-ка я, братцы мои, пирогов. И такие пироги получились, обалдеть – с вишней, с малиной, с крыжовником. Главное, что вишнёвое там было без косточек, это вообще удача, редко в каком сне такое бывает…... И вот я их разрезаю на кусочки, а они мягкие-мягкие, все так и пышут, и варенье подтекает, и жрать можно, сколько захочешь – это же сон, во сне же не толстеешь, вообще красота…. Ну, думаю, теперь даже если ЭТИ и придут из коридора, я им сразу чайку, и пирожка, и хлебушка мягкого с маслицем….
- Я бы на их месте пришла, однозначно.
- Нет, эти - нет, слава богу, не пришли. Вообще никого не было - красота такая. Давно у меня такого не было, чтобы я, пироги и больше ни одной живой души во всём доме. Дети в институт ушли, кот насрал на ковёр и подался к девочкам. …
- На ковёр? Вот зараза.
- Да ты что! Это же к деньгам!

***

А ещё - знаете, что люблю? Вот этот московский февральский фарфор, то нежно-голубой с розовой каймой, то ярко-синий и сплошь заляпанный золотом. На нём потрясающе смотрится рисунок из чёрных тонких веток; прямо так и хочется послать тому, кто додумался так его расписывать, восторженную эсэмэску.
А на улице мороз, а на детской площадке за нашим домом сидит деревянная сова, рядом с ней стоит на коленях деревянная лиса и просит Бога послать им обоим по кусочку сыра и по фляжке коньяка.

16298615_708908955949474_5994188488462797880_n
бодрость

(no subject)

В ленте уже который день дамы и девицы вспоминают о первых в их жизни украшениях. Свои первые мы с сестрой делали не из фольги даже, а из одуванчиков – пышные янтарные перстни, дивная неувядающая красота. Как мы их скрепляли, чем? Как они держались на пальцах, уму непостижимо. «Вовка, смотри, чего у меня!» И тот с разлёта с разбойничьим хэком срывает перстень с руки девы-в-тереме, но не прячет в карман, а кидает в траву и молодецки попирает ногами. Орать и лупить его смысла нет – он не виноват, что дурак, да и янтаря этого тут полон двор, бери – не хочу….. И вот эти длинные рыцарские цепи из стеблей тех же одуванчиков – как они сладко пахли, как приятно холодили шею, по ходу пачкая её молочным соком…. Не помню, чтобы я сняла с себя хоть одну из них, прежде чем идти домой ужинать, но, похоже, на пороге дома они сами собой исчезали без следа и были правы – жить надо там, где тебя считают чистым золотом, а не вялым измочаленным сеном.

И ещё помню, как сижу на постели в юбке-макси из старого детского одеяльца и прикладываю к мочке невозможной красоты бусину, при каждом повороте забрасывающую комнату острыми рыжими бликами с дрожащей радугой внутри.
- Мама! Ты проколешь мне ухо?
Неважно, что бусина - сама по себе бусина, голая и гранёная, без крючков и застёжек. Ясно, как божий день, что, как только в твоём ухе появится дырочка, так и бусина тотчас обрастёт сама собой всем, чем нужно, и превратится в роскошнейшую в мире серьгу, а вслед за ней в другом ухе отрастёт и другая, обычное дело, мама, ты только проколи! ....

Ухо мне мама не проколола, зато подарила настоящее взрослое кольцо, без камня, но с крупными лунными зёрнами, которые так и назывались – зернь. К тому времени я уже знала, что истинное серебро, помимо прочего, очищает воду от микробов, чертей и прочей вредной для здоровья живности, и ужасно обрадовалась возможности провести эксперимент. Две недели подряд моё утро начиналось с созерцания стакана, на дне которого размыто мерцали лунные зёрна, и все эти две недели вода в нём была чиста, как хрусталь, и отдавала на вкус серебром, и ни одного микроба, ни одного самого мелкого чёртика в ней так и не просматривалось, сколько я ни напрягала глаза, поднося стакан к окну. Эксперимент был признан успешным, а серебро – истинным, и с тех пор кольцом можно было хвастаться с лёгкой душой. Я и сейчас не прочь им похвастаться, потому что оно до сих пор при мне и до сих пор, когда в настроении, налезает мне на безымянный палец и отпугивает от меня если не микробов, то чертей – уж определённо.
какая есть

(no subject)

Мир уже третий день подряд такой ледяной и хрустящий, как будто и вправду зима.
Позади меня хрустят шаги, кавалер провожает барышню
- Анечка! Я ведь как провожу вечера, вы подумайте! Прихожу домой, варю себе пельмени МИРАТОРГ, потом разогреваю блинчики МИРАТОРГ, несу всё это в комнату и в двадцатый раз смотрю какой-нибудь боевик….
И я, идущая впереди, слушаю и гадаю, то ли он клеит барышню, рисуя ей картину своего вселенского одиночества, то ли рекламирует этот самый «Мираторг», то ли пытается изящно совместить обе эти задачи. Барышня в ответ смеётся нежным грудным смехом, лишённым всякой жалости, и, судя по всему, какой-то из своих целей её собеседник явно почти достиг.

А навстречу мне идёт ещё один кавалер с ещё одной барышней - и вздрагивает, когда она картинно чиркает сапожком по снегу и изо всех сил вцепляется ему в плечо.
- Марин! Ну, не скользко же!
- А тебе что, влом представить, что скользко? – удивляется она и, поскользнувшись вдругорядь, уж ненарочно, с воплем повисает у него на шее.

А у киоска стоит третья барышня и возбуждённо пылает щеками, прижав телефон к уху.
- Как он сказал? Про МЕНЯ? Нет, так и сказал?! Ах, он старый искусствовед!

Короче, всюду жизнь, несмотря на мороз.
А в мусорный бак на соседнем дворе, похоже, выбросили что-то неординарное, потому что вороны уже третий день устраивают на его фоне журавлиные пляски и поют разбойничьи песни хриплыми нетрезвыми голосами. Мы с Грифоном даже специально ходим смотреть. Издалека.

***

- Всё-таки, я не понимаю, как Вселенная может расширяться, если она – бесконечна?- спросила я у 5x6venik, когда мы возвращались из Планетария.
- Скажи, у тебя на работе бардак? – ответила она.
- Ну…. э-э-э…. как и у всех, наверное, - обидевшись за свою работу, предположила я. – Чем мы хуже других, в конце концов!
- Этот бардак бесконечен?
- Эээ, ну…. естественно, он же бардак.
- А он стабилен в своей бесконечности или продолжает расширяться?
- О, мой бог! – воскликнула я. – Но вот ещё что – как во Вселенной может быть что-то ещё, кроме Вселенной, если она – бесконечна?
- Скажи, у тебя на работе есть ещё что-то, кроме бардака? – ответила она.
- О, мой бог! – воскликнула я, и всё встало на свои места. Потому что Космос по-настоящему познаётся только через хаос, и это никакие вам не шутки, а, можно сказать, квинтэссенция русского космизма. Не верите – почитайте Фёдорова или Циолковского.