Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

Leserate

(no subject)

Увидела у amarinn про «Небесный тихоход». Действительно, тончайшее же искусство: так виртуозно вписать сугубо не-водевильную тему в классическую водевильную форму, новое вино в ветхие мехи - и ничего не рвётся, не портится и не проливается, и глаза блестят, и щёки горят, и всё на своих местах, как будто так и надо. "Товарищ старший лейтенант! – Товарищ_старший_лейтенант…." Или «Воздушный извозчик», когда водевиль вдруг превращается в драму, и Лиза плачет у канавки не о безумном Германе, а обо всех, кто ушёл на эту войну и ещё уйдёт, и все знают: пока слышно, как она поёт, есть надежда... А вот уже «Беспокойное хозяйство» - нет, не вписалось, уже фальшь, натужность и потёмкинская деревня, несмотря на блистательный актёрский состав и прочие достоинства. Традиция - хитрая штука, нельзя просто так дать в руки Святому Георгию красное знамя и прикрыть его нимб будёновкой... видимо, чтобы она жила, нужно что-то ещё. А может быть, дело не в этом, а в том, что в одном случае тебя приглашают в свою компанию на равных и предлагают вместе выпить, сплясать, полетать на фанере и прогуляться по минному полю, а в другом – сажают в первый ряд и принимаются лезть вон из кожи, чтобы ты смеялся и хлопал в ладоши? Не знаю. Пока не разобралась.

Кстати, возвращаясь к «Доктору» - неправда, что Моффат уходит от классической мифологии, просто они с Дэвисом выбрали разные её разновидности. У Дэвиса – Иван-царевич на сером волке, а у Моффата – придёт серенький волчок и ухватит за бочок. Про традицию «страшных колыбельных» писал ещё Гарсиа Лорка; не удивлюсь, если весь последующий мировой хоррор вышел прямиком оттуда. Что до меня, то я с детства любила про Ивана-царевича, хотя и понимала, что с волком он связался тоже не от хорошей жизни. А колыбельными меня отродясь не пугали. И под кроватями у нас всю дорогу стояли банки с вареньем и домашним вином, так что, все мои чудища были сыты, пьяны и никого не трогали.
Курсистка

(no subject)

Пока стоишь на эскалаторе, чья-то жизнь вприпрыжку проходит мимо тебя.
- ....Нет, Валерик – он, вообще-то, не то, что ты думаешь, он любит женщин, а не что-то там… непонятное. Просто он любит их элегантно, а не по-уродски, как мы привыкли!
- ....Ты не поверишь: он купил стограммовый пузырёк водки, что-то там в крышке не так свернул, когда открывал, и, главное, спрашивает: а как мне её ПОТОМ заткнуть, чтобы не пролилось? А?! Ты подумай! Купил стограммовую мензуру, там даже блоха не искупается… и говорит: а как мне её ПОТОМ заткнуть? Блин! Я чуть не умер!
- ... Я думала, он серьёзный человек, а он так... мыльный пузырь. И, главное, такой же непрошибаемый!
- ....Извини, но к Чюрлёнису по-настоящему можно подходить только с уфологической платформы…. ТОЛЬКО!

И мир переливается, как бензиновая лужа, в радужных отсветах дивных этих разговоров. И вот уже мой поезд подходит к третьей уфологической платформе, чтобы увезти меня в гости к несерьёзному Чюрлёнису – а может, к элегантному Валерику, который не любит непонятного, но зато любит много чего ещё. Он угостит меня водкой из мензурки-непроливашки, и в мире опять наступит подобие равновесия. Радужное и непрошибаемое, как мыльный пузырь.


***
Снилось, что пишу реферат по разрядке международной напряжённости для себя-девятиклассницы, Что-то у меня там с ним не ладится, вот и приходится отсюда помогать. Копаюсь в газетах начала восьмидесятых, мучаюсь в поисках шрифта, в точности имитирующего машинописный, бью себя по рукам, чтобы не вставлять картинки и ссылки на сайты....

В конце концов я его, кажется, дописала и как-то туда переправила. И лишь утром подумала: ёлки, нет бы туда же, в ту же посылочку положить ещё каких-нибудь невиданных йогуртов или невозможных конфет... А ещё лучше - платье. Сказочное фейское платье, воздушное и девочковое, из тех, которые в том мире не водятся и не размножаются... Эх, ну, как же я так промахнулась!

А потом вспомнила: нет, было же, было платье! Твёрдое, как жесть, и прекрасное, как сон. С офицерским стоячим воротничком и длиннющим складчатым подолом, всё сплошь диких клановых цветов дикого фейского племени; каждая складка – как кинжал, каждая полоска – как удар молнии. Откуда оно у меня взялось там, в начале восьмидесятых? Точно помню, что не стояла за ним в очереди и не получала в подарок от взрослых. Но теперь, кажется, припоминаю, как в нетерпении распаковывала посылку с непонятными цифрами на этикетке и вынимала из ящика машинописный реферат, завёрнутый в волшебное многоцветное безобразие.

12250146_997617200282257_2263695358558546485_n
какая есть

(no subject)

Боже, как хорош старый фильм про Старый Новый год! КАК они все играют. Так уж нынче не играет никто.

Самая нежная, самая деликатная сатира на свете. И все до жути трогательны в своих невыразимо человеческих пороках. Братья во Адаме и Еве, Авель и Авель, интеллигент во мещанстве и пролетарий в куркулях. Холодильник есть, а счастья нету. Бросить всё, натянуть лапти, нацепить бороду и куда-нибудь пойти… И пьяненький ангел Адамыч, до поры хранящий всех от истинных, не высосанных из пальца бед - и тех, с верхнего этажа, и этих, с нижнего… Занятно - про что бы мы в то время ни снимали, всё равно получалось не про то, какие мы, ёлки-палки, несчастные, а про то, какие мы, ёлки-палки, счастливые. Под ёлкой ли, под палкой ли – всё равно. Загадочная русская душа, чего уж там. А может быть, для того чтобы сатира была так хороша и всеобъемлюща, нужно просто любить людей, а не гнушаться ими.

***
И очень хорош этот народный вариант песни, которую поют Себейкины. "Однажды морем я плыла…" Куприн, упоминая о ней в своей противноватой «Морской болезни», приводит иной – судя по всему, первоначальный – текст:

Но кап-питан любэзный был -
В каюту пригласил.
Он лечь в постель мне дал совет
И расстегнуть корсэт…


В народном же, простодушно-целомудренном варианте нет и следа этой противной сальности:

А капитан КРАСИВЫЙ был -
В каюту пригласил,
Бокал шампанского налил
И выпить предложил…


Понимаете - он был КРАСИВЫЙ.
И - всё. И пошловатая история об интрижке в пути превращается в историю Тристана и Изольды с чашей любовного напитка. "Бокал я выпила до дна" вообще пропускается - не нужно это, не нужно, и так всё понятно - и дальше наивная, дивная в своей мещанской прелести образность "а ровно в срок родился сын, волны морской буян". Ну, да, виноват-то капитан, но всё равно в итоге получился сын моря, сын стихийного чувства, а не тошнотворной одури во время качки…. Очень люблю я эти народные редакции, что-то в них есть ужасно правильное и здоровое. Несмотря на чрезмерное увлечение шампанским.
дворик

(no subject)

Ужасно люблю оставаться в Москве на майские праздники.

Улицы пустые, душистые и невесомые, как коробки из-под парфюма. Ощущение, что люди всё-таки покинули эту планету и вернулись домой. Осталось несколько опоздавших к последней ракете раздолбаев, которые теперь маются по углам блаженно притихших парков и прячут растерянность за неумелой вальяжностью.
- Семёныч, ты где? на даче?.. А-а-а, ну, да, ну, да…. святое дело... А молодые ваши где? На своей? Ну… это… Христос вам, значит, воскрес. В смысле, мир-труд-май на оба ваши дома. А я тут, значит, того…. пивка пока дёрну.

К пиву у него тёплый киндер-сюрприз и раскисающее под фольгой эскимо.

Вороны враскачку ходят по враз одичавшим парковым тропам, заложив крылья за спину, и временами хрипло откашливаются. Холод пробивается сквозь солнечный свет и делает его лёгким и стеклянным. На стене замшелого авангардного дома висит табличка со стрелкой: «бассейн». Стрелка указывает на шикарную, венецианских размеров лужу, которой явно пофиг, что дождя не было уже много дней. Из лужи торчат хмурые игольчатые воробьи и спорят о политике и о любви. Они вообще, как древние римляне - ходят в баню, чтобы часами там сидеть, склочничать и судачить.

А нынче ночью у меня под окном сами собой уложились в штабеля трубы. Пару ночей назад мы с Грифоном до утренних звёзд слушали, как их с рёвом привозят, с грохотом выгружают и с гиканьем и свистом раскатывают по тротуару, стараясь занять максимально обширную площадь пешеходного пространства. А сегодня ночью, когда земля опустела, они совершенно бесшумно и совершенно самостоятельно стожились в поленницы, как дрова, и никто не слышал, чтобы они при этом матерились. Поистине, когда люди покидают землю, на ней начинают твориться беззакония.

А утром так хорошо было чувствовать себя чем-то незрелым и брэдбериевским и покупать к завтраку пиво, киндер-сюрприз и мороженое. А по пути домой договариваться с печенью, что всё это пустяки по сравнению с водкой и жареной курицей и вообще – в последний-последний раз.

***

С каникулярным настроением понятно, об этом мы только вчера говорили. А отпускное для вас – какое?
Для меня ужасно знаковыми являются трещины в бетонной мостовой, из которых пучками лезет трава. И то, как я выпрыгиваю из загородного автобуса на эти трещины и знаю, что в ближайшие несколько недель ни они, ни эта мостовая у меня из-под ног не уйдут.
Отпуск, проведённый НЕ в деревне – для меня не отпуск, а сплошной напряг и приключение. И если я провожу его не там, то, как бы хорошо мне в этом «не там» ни было, всё равно остаётся ощущение, что отпуск у меня – украли.
бодрость

(no subject)

- Я, вообще-то, в ресторан шёл, - говорит, нависая над стойкой, мужчина с лицом небрежно выбритого малютки Гаргантюа и шикарным хулиганским чубом над незамутнённым лбом. – Пешком шёл, так получилось. А без машины я Москве как-то не того… не человек. В общем, иду, смотрю – библиотека. Collapse )
бодрость

(no subject)

Ходить по центру города с Грифоном – совсем не то, что ходить по центру города без Грифона.
- Душечка. Зайчик, - говорят мне встречные прохожие. – Ну, какая же ты красоточка!

И у меня расправляются морщины, и хвост завивается колечком, а во взоре появляется мечтательность.
- Скажите, - спрашивает вынырнувший из-под фонаря мужичок, - а где тут ресторан «Гроссбух»?

А я не знаю, где ресторан «Гроссбух», но тотчас вижу его перед собой буквально живьём, в полный рост. По вечерам там собираются усталые клерки с трогательными невнятными усами и в потёртых нарукавниках. На столах – пыльные зелёные лампы, не офисные, а тяжёлые, библиотечные, со старинным керосиновым контуром. Меню в разлинованных конторских книгах, написанное и раскрашенное от руки, с кляксами и помарками. Официанты, принимая расчёт, гоняют туда-сюда деревянные костяшки, прищёлкивая в такт языком. А водку там подают в здоровенных чернильных приборах, которые полагается убирать в ящик стола и сосать оттуда тайком через гусиное перо.

Всё Замоскворечье вскрыто и вздыблено, и на каждой улице прохожие штурмуют с переменным успехом Перекоп. «Водолазы ищут клады, только кладов нам не надо», - мурлычет кто-то басовитый и оранжевый внутри канализационного люка. «Ваши вклады – наша забота!» - подтверждает натянутый над ним транспарант.
- Мама! А знаешь, почему тут нет машин? Потому что это судоходная улица! – звенит в полутьме чей-то ангельский голосок. А впереди нас с Грифоном ещё какой-то резвый судоход лет шести рассекает по сугубо специальной, сложнейшей траектории, заплетаясь в процессе её освоения не только ногами, но и вообще всем телом.
- Это он по старым трещинам прыгает, - сообщает кому-то девушка лет шестнадцати, улыбаясь, как магистр тайного ордена, приметивший кого-то из своих, новообращённого. – Чтобы чётко по линиям попадать и ни одной не пропускать. Я сама тоже так скакала… сто лет назад.

И смеётся, сверкая щеками, которые при свете фонарей тоже кажутся немножко оранжевыми. А чего ж не смеяться, если сто лет уже позади, а впереди – ещё сто раз по столько же, да и этот вечер ещё только начался и вряд ли закончится в ближайшее из столетий.

Редкие уцелевшие киоски сияют в темноте, как аладдиновы пещеры.
- Дайте апельсиновой водички, - прошу я у мороженщицы. Отвинчиваю крышку – а из-под крышки валит, исходя оранжевым паром, натуральный апельсиновый снег, суховатый такой и по вкусу почти не химический.

А над Яузой висит НЛО. Низко-низко. И тоже оранжевый.

- Ах, этот шум города… он так утомляет, - жалуется мне Грифон. – Дай-ка, хоть на газончик пойду, где травка, где листочки. Всё какая-то отрада.

И, косясь на меня одним глазом, нацеливается на недопитую банку пива под ярко-рыжим листом.
Курсистка

(no subject)

Хотела ехать домой на метро, но тут начался ливень, и пришлось идти пешком.

Замоскворечье – лучшее, что есть в моей жизни. Особенно поздним вечером и в сильный ливень.
Тогда оно отмокает, отмывается от тех нескольких десятков лет, что успели на него налипнуть с начала времён, и начинает тихо, масляно улыбаться. Сквозь дождевую сырость пробивается аромат малосольных огурцов, тёплых калачей, конского навоза и сундучной затхлости. Под офисными жалюзями отчётливо проступают занавески в мелкий цветочек, на которых не менее отчётливо видны тени кошачьих спин и горшков с геранью. На кривой каменной избушке - кривая надпись древней сельповской вязью: «Пиццерия». Пиццерия, ага. Я, и не заходя внутрь, вижу эту пиццерию: сонные самовары на стойке, половые с проборами - все, как на подбор, красавцы, в косоворотках, в фартуках, с задумчивыми красными носами… Мухи дремлют на потолке, от пиццы за вертсту разит свежайшей, с пыла, кулебякой и расстегаем, на стене мертво мигает плазменный экран, а в углу какая-то совсем уж дивная, из новейших, машинка с ручкой, чихая и запинаясь, играет про разлуку, лучину и чужую сторону… А ещё там подают борщ и щи со щековиной.

Свет от подъездных фонарей до невозможности невнятный, интимный и расплывчатый. По большому счёту он не высвечивает ничего, кроме воспоминаний. Неописуемо хорошо и странно стоять под козырьком и смотреть, как в мокрой мостовой отражаются невидимые по эту сторону пролётки, «победы» и огни марсианских кораблей. Под шум дождя стук лошадиных копыт и всхлипы колёс кажутся гулкими и потусторонними, и репродуктор на столбе чихает от воды, как кот, которого окунули мордой в миску.

«Осторожно! Адвокат за углом!» - предупреждает табличка на углу. А из продуктовой лавки напротив слышатся мужественные, бархатно-пивного тембра голоса:
- Димон! Нам на всё денег не хватит, слышь? Надо что-то одно: или пиво, или халву.
- Халву! – твёрдо отвечает Димон к немалому потрясению Мироздания.

И он прав, разумеется. Утративший вкус халвы утрачивает в кус к жизни. А без жизни – какое там пиво?
бодрость

(no subject)

Френдлента пестрит воспоминаниями о детстве разной степени невесёлости.
Мне вот тоже вспомнилось такое, ага.

Добрейшие мои бабушки, забравшие меня от мамы-папы из кошмарной, нежно любимой мною коммуналки, и вправду были ко мне невыносимо добры. Но если уж принимались за что-нибудь воспитывать, то не сдавались до тех пор, пока не доводили и меня, и себя до полного нервного истощения. До сих пор не понимаю и не помню, чего они добивались от меня во время этих изнурительных торговых казней. Того, чтобы вот этот мелкий, но гордый зверёныш, упоённо бьющийся в истерике и обливающийся слезами и соплями протеста, попросил прощения? И почему им непременно нужно было добиться этого в тот самый момент, когда он в сопротивленческом экстазе скорее дал бы изрезать себя на куски, чем признал публично, что «она не вертится»? Они же прекрасно знали, что стоит оставить этого Джордано в покое хотя бы на полчасика, как он благополучно перестанет орать, соберётся с мыслями и отречётся от своей неправоты уже без всяких моральных клещей и пыточных станков. Но, к счастью или к несчастью, они настолько не владели искусством подавления личности, что всякий раз шли до победного конца, чтобы в финале предсказуемо выкинуть белый флаг... Эти мои победы давались мне такой ценой, что вместо облегчения я ощущала одну опустошенность пополам с истерической икотой и болью в ободранных криком гландах

Однажды во время довольно крупного и жестокого сражения неожиданно приехала мама. Это был не её день – обычно она приезжала по субботам, чтобы забрать меня к себе на выходные. Увидев, что творится, она без особого энтузиазма встала на сторону неприятеля, спросила, не стыдно ли мне, получила в ответ яростное и лживое: «Нет!» и как-то очень спокойно и весомо резюмировала:
- Ну, раз так, то ты мне больше не дочка. Всё. Мы с тобой больше друг друга не знаем.

И уехала.
А я – осталась.
Collapse )
SH

(no subject)

Пушкин всё-таки определённо посещает наш скверик за углом.

Сегодня встретила там Наталью Николаевну, в полный рост, филиграннейшим образом вылепленную из снега. С локонами, с веером и с обнажёнными плечами, облитыми водой для пущей гладкости и прочности. Я смотрела на неё и не в первый раз думала о том, что без фотоаппарата ты – бесстыжий враль и Хлестаков, да и с фотоаппаратом, впрочем, не лучше. А она стояла под сосной, уронив руки вдоль пышной юбки, у ног её стояли две бутылки из-под пива, а вокруг неё бродил то и дело расцепляющийся детский хоровод и пел с отрепетированной нестройностью: «И вот она, нарядная, на праздник к нам пришла…» Она же всё щурилась, вглядываясь – не мелькнут ли среди играющих кудряшки Гриши или Наташи…. Но на всех кудряшках были шапки с заячьими или медвежьими ушами; поди, разбери, кто тут Пушкин, а кто - нет

***
А сосна, между прочим, с ног до головы убрана рваными коробками из-под тортов и фейерверков, висящими на кокетливых бантиках из обрывков шпагата. Самые верхние висят на таком расстоянии от земли, что страшно подумать, на какой риск шли люди, чтобы их туда прифигачить. От бессмысленного до великого – один шаг, это уж точно... При порывах ветра из коробок летят шоколадные крошки и обрывки петардных бабочек. Красота.

***
Мужик пробегает сквозь сквер и кричит в телефон:
- Нет, я сейчас не могу тебе сказать… Ты пойми – я включусь в реальность только через сорок семь минут! Да. Да! Ну, что ты, не можешь сорок семь минут подождать?

Действительно. Всего-то сорок семь. И говорить не о чем.

***
Ещё один мужик. Красивый. Седой. Пьяный в дупель. Поскальзывается на льду, несколько секунд деловито цепляется за воздух, потом всё-таки выпускает его из рук и грохается в глубокую лужу с хрусткой ледяной корочкой. Открывает рот, я мысленно затыкаю уши, вороны на ближайшей ветке, напротив, замирают, вытянув шеи, в ожидании мастер-класса… Мужик вдруг преображает рот в широчайшую мечтательную улыбку и кричит на весь двор нежным, пропитанным портвейном баритоном:
- И ве-е-е-ечная-а-а вес-на-а-а-а-а!

***
Знакомая дама едет вечерней лошадью в Техас, и я договариваюсь с ней о встрече, чтобы передать друзьям посылку.
- Встретимся у вас во дворе, - предлагает она. – Около жёлтого сарайчика.
- Что за сарайчик?
- Ну, такой кирпичный, типа котельной.
- Типа котельной?
- Ну, да, маленький такой, с одним окном и с деревянной дверью. Крыша ещё такая кривая, а под крышей в стене - три ржавых крючка… По-моему, он у вас там один такой, ты не перепутаешь.

В назначенный час я вышла во двор и увидела тот самый сарайчик. Жёлтый. Типа котельной. И всё было при нём, как договаривались – и окно, и деревянная дверь, и три ржавых крючка под крышей.
Боже мой. Тридцать лет я ежедневно ходила мимо этого сарайчика и даже не подозревала о его существовании.
Клянусь вам – вчера я увидела его ВПЕРВЫЕ.
Не исключено, что и он меня – тоже.

Вот такие дела. А вы говорите – семнадцать ступенек.
бодрость

(no subject)

Наверное, не зря старики так любят пугать детей, а дети так любят их пугаться.

Наша деревня прямо-таки кишмя кишела страшными стариками. Правда, по мере моего условного взросления они все потихоньку куда-то исчезали, и на их место являлись уже просто старики, - в меру сварливые, в меру неопрятные, пахнущие умеренным самогоном, старыми штанами и тёплым молочно-навозным хлевом. Но до семи-восьми лет я ходила по деревне, как по царству леших, и каждую секунду была готова заорать и дать дёру.

Особенно мне памятны два таких леших – Дед Чупай и Дед Палкирилыч.

Дед Чупай был реально страшный. Настолько, что сейчас я уже вообще не могу вспомнить, как он выглядел. Что-то совершенно хтоническое, корявое, кряжистое, сплошь состоящее из каких-то стёганых тряпок и торчащей отовсюду соломы. Он весь был ощетинен этой самой соломой, как добряк Страшила, но, в отличие от Страшилы, ни добротой, ни мудростью не отличался. Помню, как он ужасно мучил мою подружку Таньку, славную косолапую толстушку с изумительной красоты цыганскими глазищами. Стоило нам уединиться где-нибудь на задворках для совместного исследования фауны ближайшей лужи, как он тотчас вырастал перед нами из-под земли и упоенно рычал, стуча палкой:
- Танька! Танька! Ты сегодня умывалась – или как?
- Да-а-а, - пищала в ответ Танька, превосходно знавшая, что за этим последует.
- А глаза – почему не помыла?
- Я мы-ы-ыла! – орала Танька, жмурясь и пятясь от него на корточках. Но он не отставал, а только ещё громче стучал по земле палкой и гоготал в такт:
- А раз мыла, то почему такие чёрные, а? Не мыла! Не мыла! Вижу, что не мыла!
- Я мы-ы-ыла! – уже в окончательном ужасе орала несчастная Танька, и я тоже орала, охваченная ровно таким же неописуемым страхом:
- Она мыла! Она мыла!
- Не ври! Не мыла! Не мыла! – гоготал Дед Чупай, наслаждаясь нашей паникой. – Танька! Иди, мой глаза! Быстро иди! Чтоб я не видел больше таких чёрных!

Поскольку я тоже в то время была Танька, то невольно относила этот приказ и к себе, хотя к моим глазам, насколько я помню, у него претензий не было. И мы обе летели к ней во двор и долго толкались возле рукомойника, подвывая в унисон и размазывая по лицу грязь и травяной сок. Иногда нас заставала за этим Танькина мать, ахала, оттаскивала нас от таза, попутно вытирая фартуком наши красные от слёз и гигиенических усилий глаза, и тоже принималась орать нам в унисон:
- Опять пугал девок, паразит этакий! Ну, ничего, ничего! Уж я ему покажу!

Но ни разу так ничего и не показала. Видно, это хтоническое чудовище имело какую-то власть и над ней – может быть, потому что глаза у неё были точь-в-точь такие же прекрасные и немытые, как у дочери.

Показал ему однажды другой Дед – Палкирилыч. Тоже страшенный и очень похожий не то на колдуна, не то на коршуна. Таким вот коршуном он и налетел в один прекрасный день на Деда Чупая, когда тот по обычаю уличал в неумытости злосчастные Танькины очи. Да не просто налетел, а вырвал у него клюку и принялся ею же увесисто тыкать ему в спину с разгневанным птичьим клёкотом:
- Я т-тебе дам пугать детей! Я т-тебе помою! Я т-тебя сейчас так помою, что вообще у меня без глаз останешься, старый дурак!

Разумеется, эта сцена ужаснула нас ещё больше, чем бессмысленные дед-чупаевские наезды. Решительно не помню, чем она тогда закончилась – не исключено, что мы вообще не дождались финала и удрали к Таньке во двор, под защиту рукомойника. Но хорошо помню, что в тогдашнем моём восприятии Дед Палкирилыч вовсе не получился героем и защитником – напротив, я почему-то вообразила, что теперь они объединились с Дедом Чупаем и будут дуэтом нас тиранить.. Потому с тех пор, случайно встретив Деда Палкирилыча на улице, я тихо столбенела, сглатывала сухую слюну онемевшим горлом и покрывалась мурашами. Однако, если страх перед Дедом Чупаем был так себе, обыкновенный страх, от которого можно было спастись визгом и бегством, то при виде Деда Палкирилыча я в полной мере ощущала именно то неизъяснимо наслажденье, которое вызывает всё, что гибелью грозит. Потому и смотрела на него, затаив дыхание и вытаращив глаза – не такие немытые, как у Таньки, но тоже не без греха. По-моему, он это замечал, и ему это льстило.

Позже я узнала, что Дед Палкирилыч был замечательный врач и вообще чрезвычайно талантливый человек. Так, к примеру, у него были уникальные способности к языкам – чтобы выучить язык, ему достаточно было освоить лексику, а грамматику, фонетику и весь внутренний языковой строй он понимал каким-то необъяснимо-безошибочным чутьём, помогавшим ему сразу, с налёта правильно строить фразы и соединять их в связные тексты. При этом он был, как и положено такому страшному Деду, нелюдим, чудаковат, равнодушен к истинным ценностям вроде денег, водки и духовного самосовершенствования, зато чрезвычайно жаден до всякой ерунды. Горе было тому, кто пытался увести у него с кухни какую-нибудь битую крынку или старый ухват, маявшийся по углам без дела. А когда мы, уже подросшие, иногда ходили с ним в лес , он всерьёз гнал нас от себя, чтобы мы не раскрыли тайну прикормленных им грибных и ягодных месторождений. Когда же мы всё-таки и без его тайных троп набирали полные корзины и того, и другого, он искренне падал духом, прерывисто сопел, глядя на нас из-под бровей тяжёлым совиным взглядом и говорил, сплёвывая себе под ноги.
- Черти помогали, да? Ну, скажите честно – черти?

И вытягивал шею, и заглядывал нам за спины, совершенно откровенно надеясь узреть там наших помощников и попенять им за их ренегатство