Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Курсистка

(no subject)

Случайно проходила мимо Ярославского вокзала, замешкалась, задумалась и абсолютно машинально купила себе билет до Ярославля. Надеялась застать его врасплох, в шлафроке и трениках, разочароваться и успокоиться. Как бы не так – только ещё больше влюбилась. И теперь буду мучить вас им всю ближайшую неделю – влюблённые, они такие. Конечно, это любовь туристическая, не испытанная долгой совместной жизнью под одной крышей, но гостевой брак нынче в моде, такие времена.

Я не знаю, каким он представляется местным жителям, но со мной он исполнен радушия и самоиронии. И при этом никаких расшаркиваний и заискиваний, никакой провинциальной спеси, никакой уютной разноцветной безвкусицы – всё так уместно и естественно, что через полчаса ты расслабляешься и чувствуешь себя дома. Там даже на стенах пишут много и витиевато, но совершенно без традиционной похабщины. И ещё там очень просто нырнуть в тишину - достаточно свернуть от шоссе в ближайший переулок, и всё, и она окутывает тебя, как оренбургским платком, и ты даже щеками чувствуешь, какая она щекотная.

коты

- Осторожно, - предупреждает интеллигентный старик, когда я пытаюсь заглянуть за дверь студии художественного стекла. - Аккуратней, пожалуйста – у них тут симпозиум!

Как хорошо, что предупредил – знаю я их, эти симпозиумы! Но симпозиум в посудной лавке? Как они решились – и что будут делать, когда начнутся прения?
Прикрывая дверь, я вижу на ней бумажку с надписью: "Вход на роликовых коньках ОГРАНЧЕН!"

А кругом - стеклянные сумерки, тёплые узорные окна, страшноватые старомосковские подворотни с вкусным запахом прелых досок и чуть подгоревшей вечерней картошки.... Ну, а к тому, что на тебя из-за каждого поворота норовит выпрыгнуть какая-нибудь церковь, быстро привыкаешь. Тем более что церкви здесь так хороши, что детский страх перед ними быстро сменяется детским же доверием и любопытством. И церковные бабульки хоть и холодноватые на вид, но на поверку оказываются совершенно мирными.

бабушка
дворик

(no subject)

Хмурый парень лет тринадцати конвоирует куда-то малютку-сестру; та бодро семенит, цепляясь за его руку, и тянет длинную, вредную, неумолчную ноту протеста. Парень морщится:
- Ну, ё, ну, что не так-то? Шоколадку купил, солнце, вон, зажёг… Чего ещё-то тебе?
«Тоскаааа!» - бессловесно и басовито жалуется малютка. И вдруг видит нас с Грифоном. Мгновенно выключает звук, тормозит, отцепляется от брата, неуверенно гыкает и, не сводя с нас сияющих глаз, делает несколько пробных хлопков в ладоши.
- Ага! – торжествует брат. – Я же говорил тебе, что будет что-то прикольное!

На углу между уходящей зимой и расцветающей весной стоит нищий в будёновке со звездой и в куртке с британским флагом.
- С праздником, дамы! – кричит он нам. И, увидев, как мы роемся в карманах, качает головой и делает протестующий жест. – Не трудитесь, медам. Я не торгую добрым к вам расположением.

***
Со стороны Монетного Двора безжалостно, на весь квартал пахнет горячими ватрушками. Не просто пирожками, о, нет. Этот запах просевшего под тяжестью творога теста, пропитавшегося его соками, не спутаешь ни с чем – равно как и запах самого творога, горячего, в меру сладкого, чуть подгоревшего и абсолютно честного, не усложнённого никакими ванильно-изюмными виньетками. Кто бы мог подумать, что свежеиспечённые деньги так хорошо пахнут.
А вот булочная рядом с магазином «Веломир» не пахнет ничем, но обидно не это. Обидно, что хозяева не додумались назвать её «Хлебников».
- Су-пре-мар-кЕт! – читает вывеску вслух какой-то очень юный Хлебников. – Гов-нак! Мама! Магазин «Говнак»!
- Это не «в», а «з», - вздыхает занятая своими мыслями мама.
- Гов-наз! – радуется Хлебников, не желая окончательно отрекаться от красоты первоначальной концепции. – Магазин «Говназ»!
«А у нас есть вина с рейтингом восемьдесят плюс!» - хвастается очередная реклама на очередной винной лавке. И я почти не шутя понимаю, насколько это нешуточный стимул.
Ёлки. Дожить. Предъявить паспорт. Притащить домой влажные, звякающее в авоське бутылки. Созвать таких же подруг, наполнить бокалы, по очереди прикурить от цифры «восемьдесят» на именинном торте…. Да и осталось-то совсем чуть-чуть, если подумать…. Эх, жалко, что идея с прикуриванием не свежа, а почерпнута где-то в Сетях; но в наше время свежих идей вообще уже не бывает - хорошо хоть, ещё бывают свежие ватрушки.

***
Когда в те места, где я живу, поздним вечером случайно забредает троллейбус из тех мест, где я работаю, у меня тотчас возникает ощущение пространственно-временного сбоя и совмещения параллельных границ. И я точно знаю, что, если в него сяду, то уеду обратно в начало дня и опять пойду на работу, только в библиотечном дворике вместо памятников будет пруд с горбатым мостиком и припаркованными рядом старенькими НЛО, а охранник будет со шпагой, с повязкой на глазу и в белом пудреном парике с косицей.

16997897_1279235055487596_3396166546417927167_n
дворик

(no subject)

И уже совсем в темноте на нас с Грифоном выскочил кто-то мелкий, пыхтящий и блестящий. Выскочил – и замер столбиком, вытаращив глаза. Мы с Грифоном немножко струсили, но виду не подали.
- Не бойся, - сказала я мелкому. – Моя собака совершенно не кусается. Максимум, что она может сделать в такой ситуации – это то-оненько гавкнуть. И то не факт.
Мелкий завороженно кивнул и убежал в темноту, сверкая пятками. Пятки при этом не просто сверкали, а искрили и подмигивали разными огнями – жёлтыми, синими, оранжевыми.
- Мама, мам! – кричал он кому-то в темноту. – Он не кусается, это факт! Потому что его зовут Максимум!
- Вот видишь, - сказала я Грифону. – С детьми всегда надо разговаривать, как со взрослыми. Тогда они всё поймут и тебя не тронут.
- Хочу такой ошейник, как у него сапоги, - сказал мне Грифон.

***

- Эта такая болезнь, - говорит девушка на скамейке другой девушке, сидящей рядом, - Ну, когда, например, видишь в поле корову с обломанным рогом - и плачешь! При этом у тебя не ПМС, заметь!
- Да ладно, - говорит ей другая девушка. – Я вот вообще могу увидеть совсем целую корову, с рогами, с ногами… и всё равно заплакать. А хуже всего – это розовый слон во-он в том киоске, через дорогу. Зачем они делают таких грустных?
Сестра, думаю я, проходя мимо скамейки.

Дома у меня в хомячьей клетке сидит ещё одна моя сестра. При любом постороннем звуке или движении она проворно лезет вверх по прутьям, потом картинно срывается вниз, тонко, противно рыдает, ругается и сучит передними лапами. Когда я просовываю ей в клетку горошину, она непременно вскрикивает, заливается слезами и лишь затем, зыркнув на меня мокрым глазом, говорит: «у, сволочь!», вырывает у меня горошину, суёт себе за щеку и в таком виде пытается успеть меня укусить. Держать у себя дома такое зеркало и стыдно, и приятно.

Перед сном я представляю себе, как бегу по полю от грустного розового слона с обломанным рогом, и мне не до слёз и не до сна.
бодрость

(no subject)

Кажется, я наконец-то поняла, где я, собственно, в данный момент нахожусь и почему, как ни приглядываюсь, в упор не вижу ни этого места, ни этого момента.

Потому что это не будущее, как мне раньше казалось. Это какой-то загадочный отстойник, в котором времена и пространства перепутаны, как пряжа у хозяйки, поссорившейся на ночь глядя с домовым. Я не знаю, как я сюда попала и кто меня сюда перенёс. Помню только, что едва-едва успела прицелиться пальцем в клопа на клавише «ундервуда», как вдруг - глядь - вместо клопа на меня пялится какой-то "нортон командер", сперва синий, потом белый, сперва громоздкий, потом плоский, сперва телевизор, потом чемоданчик с крышечкой.... глядь - уже и не чемоданчик, а прямоугольная пластина без крышечки, глядь - уже и не пластина, а даже и не знаю, как это назвать.... И клавиатура вывернулась из-под рук и превратилась в мышь, а мышь укусила за палец и убежала, а экран, по которому я от отчаяния стала возить укушенным пальцем, показал такое, что я немедленно сунула палец в рот и кинулась тщетно искать «ундервуд» по углам.

Я не знаю, как я сюда попала. Я не знаю, как здесь жить – я не умею. Я смотрю на бегающих по улицам гуманоидов, увешанных экранчиками и передатчиками, слышу, как они что-то кому-то лепечут, глядя в космос, и едва понимаю треть из того, о чём они говорят. Вот один из них на бегу натыкается на бабку в клетчатой шали и грязной юбке до полу. Я знаю эту бабку, я видела её на открытке 1908 года, я отлично её помню вместе с её шалью, корзинкой и вороватым взглядом. Я только не знаю, кто и за каким бесом её сюда оттуда перенёс – что, ей там, что ли, было плохо? А на углу торчит трактиръ с баранками, самоварами и мухами на потолке…. в моё время этого трактира уже лет шестьдесят как не было, а здесь, вон, стоит, как миленький, значит, кто-то его тоже сюда приволок. А вот эти нищие у церкви – может, они просто прятались всё это время где-то в межвременной дыре или спали в анабиозе? Но кто и зачем заморозил их в девятьсот шестом, чтобы разморозить в этом, нынешнем… какой, бишь, у него номер-то, у нынешнего года? Чёрт, не помню. Но это ничего. Тут никто ничего не помнит.
- Мама! – кричит маленький мальчик с чем-то искрящимся и пикающим в обеих руках – Имей в виду, я сегодня днём спать не буду! Пойми, я так устроен: у меня днём в организме ни одна молекула не засыпает!

Он-то из будущего, конечно, причём, из какого-то очень хорошего, утопического будущего, в которое, кстати, может и не попасть, если надолго задержится в здешнем отстойнике. А на асфальте, по которому он ковыляет, белеет надпись: «Света! Прости меня, я идиот!» И поперёк неё, более небрежно, другим почерком и розовым мелом: «Света, он просто нервный!» Ага, значит, где-то есть колония моих, с моей Земли, из моего пространства, говорящих на языке моих ассоциаций и моих воспоминаний… Можно найти их и остаться среди них, отгородившись от всей этой неразберихи уютным междусобойчиком, но - нет, не хочу. Света, прости меня, я тоже идиотка!

Я знаю, что где-то здесь томятся и восемнадцатый, и двадцать третий века. Им тут так же странно, смутно и непонятно, как и мне. Я не теряю надежды найти и их тоже. А ещё я не теряю надежды, что однажды за мной всё-таки прилетят. И, может быть, даже предложат отвезти назад – туда, откуда так стремительно и без спроса забрали.

Нет, капитан, я не полечу. Извините, но – нет. Не потому, что не скучаю по родине – чертовски скучаю, уж поверьте. Но раз уж я по какой-то дурацкой ошибке здесь, в этом богом забытом месте, куда не ступала и вряд ли ступит нога человека – значит, так тому и быть. Смотрите – вон, мимо едут две девушки…. чёрт его знает, на чём, какая-то безумная серебристая хрень, привинченная к башмакам. Не едут – летят; рыжие волосы горят на солнце, как лисьи хвосты - а сами смеются, держась за руки, и пахнут ванилью. Конечно, они из будущего. Из очень хорошего, утопического, несбывшегося будущего.
Ёлки. А вдруг я когда-нибудь их догоню?
SH

(no subject)

Припомнила тут нашу с вами давнюю беседу о повествовании от первого лица, вдохновилась и тоже решила попробовать.

И поняла совершенно потрясающую вещь. Главный герой САМ выбирает, от чьего лица будет вестись о нём повествование.

До этого я была честно уверена в обратном. Если кто-то пишет от первого лица, то предполагается, что всё происходящее будет передано через его, лица, восприятие. Герои и события существуют в тексте не сами по себе, а как бы увиденные его глазами. Так-то оно так, но вот только ЧТО это будут за глаза, решает не автор, а герои.

Очень ярко это видно не примере разных экранизаций. Не Петруша Андреич придумывает страшного великодушного разбойника, спасающего его жизнь, честь и семейное счастье. Нет, это Пугачёв выбирает себе такого летописца, чистого, хрупкого и простодушного, рядом с которым так легко хоть на какой-то час превратиться из самозванного Государя – в настоящего. В старой экранизации, следующей за оригиналом, это очень хорошо видно: именно такой Гринёв нужен Пугачёву, чтобы стать в глазах зрителей былинным, жутким, прекрасным чудовищем, не царём даже, а почти что языческим полубогом. А дикому, истеричному, до мурашек натуральному Пугачёву Машкова вообще никакой летописец не нужен, плевал он на свой "образ в глазах потомков", ему не до этого. Он ведь даже не самозванец, а обычный висельник, каких полно по большим дорогам. Потому и нет в «Русском бунте» никакого Гринёва, а есть только смутное, но неотвязное ощущение, что автор этой истории – не он, а Швабрин, и это его записки, не оконченные благодаря виселице, представлены здесь нашему вниманию.

То же и с Шерлоком нашим Холмсом. Точнее, с доктором нашим Ватсоном. Каждый новый Холмс выбирает биографа и друга себе под стать.

Паладину без страха и упрёка, которого играет Рэтбоун, нужен верный Лепорелло, толстый, глупый, болтливый и преданный. Не столько для того, чтобы сопровождать его в странствиях, сколько для того, чтобы по старинной театральной традиции смягчать своим комизмом драматический накал.

Доброму домашнему божеству Ливанова нужен такой же домашний подопечный, честно мнящий себя жрецом, приобщённым к тайнам.

Невзрачному самоуглублённому Холмсу Уонтнера нужен красиво оттеняющий его антагонист в виде недалёкого, но обалденного красавца, неизбывной мечты всех лондонских цветочниц.

Хрупкому эльфообразному Холмсу Уайтхеда, устраивавшему тихий цирк из каждого своего расследования, нужен шикарный усатый импресарио, который в нужный момент будет сдёргивать с клетки покрывало и возвещать: «А ну-ка, птичка, скажи, что ты думаешь по этому поводу?»

Застенчивому улыбчивому неудачнику Стивенса нужен ассистент итальянского типа, с феллиниевским темпераментом, поскольку без него он ни за что не сможет раскачать и расшевелить действие так, чтобы оно хотя бы покатилось по инерции под горку.

Сварливому, погружённому в теорию профессору Кушинга нужен немногословный и неглупый лаборант, аккуратно записывающий все лекции и всегда держащий наготове склянки с реактивами

Искромётному психу Фрюэра нужен просто кто-нибудь менее психический, чтобы деликатно его уравновешивать и платить торговцам за все яблоки, взятые великим детективом с лотка без спросу.

Самодостаточному до кончиков ногтей Холмсу Ричардсона вообще никто не нужен, поэтому его Ватсона не разглядеть и в микроскоп с большим увеличением.

Нервному экзальтированному Холмсу Бретта нужна нянька, всегда держащая наготове безупречно скроенную и сшитую по последней викторианской моде смирительную рубашку.

Печально комикующему эксцентрику Дауни нужен не просто соратник по играм в казаки-разбойники, но и по-настоящему талантливый ученик, а не пародия на него самого. Единственный из известных мне Холмсов, нуждающийся в равноправной дружбе без каких-либо искусственных ролей и иерархий.

Татуированному здоровяку Ли Миллера с... как это пишут в дамских романах?... "с грустными насмешливыми глазами" нужна и нянька, и подопечный в одном лице, а таким может быть только, собственно, автор этих романов, то есть женщина.

И, наконец, зачем Шерлоку Камбербэтча нужен именно такой Ватсон, я понятия не имею. Одно из двух: либо он пришёл к шапочному разбору, когда особо выбирать было уже не из чего, либо все остальные Ватсоны, баллотировавшиеся на должность, узнав об условиях работы, разорвали контракт и убежали к канадской границе.

Но я вот думаю – а что, если и авторов себе тоже выбирают сами герои?
Или это уже совсем пошлая, ни в какие ворота не лезущая метафизика?
Кенгуру библиотечное

(no subject)

Новые сотрудники поначалу чувствуют себя у нас, как Алиса до пробуждения.
- Татьянвикторовна, тут дедушка какой-то звонил.
- Ну, и что – вы с ним поговорили?
- Да. Долго говорила, как с настоящим…. Всё ему объяснила: и как на сайт к нам зайти, и как книги заказать… А он слушал так хорошо, вопросы задавал, как настоящий…. А потом говорит: «А как я могу в Интернет войти, если я на пальме сижу?»
- Так пусть слезает, ёлы-палы! – возмущается Очередь, которую я в это время обслуживаю.
- Он не может, - объясняю я. – Это Семёнов, он уже давно там сидит. Когда я в конце восьмидесятых сюда пришла, он уже там сидел, как миленький.
- Псих? – сочувствует Очередь
- Не думаю, - вздыхаю я. – Хулиган, скорее. Одинокий человек.
- Так что же он так однообразно хулиганит, этот одинокий? – возмущается очередь. – Мог бы что-нибудь другое придумать за столько-то лет!
- В хулиганстве, как и в любой деятельности, важна последовательность, - поясняю я. – Семёнов На Пальме – это уже бренд, без пальмы его никто не узнает. Может, это даже род подвижничества. Симеон Пальмник.
- Нет, всё-таки псих, - решает Очередь и деликатно пихается стопками «Хэдуэев», приготовленными к сдаче. – А Интернет на пальме, кстати, должен ловиться. Или у него нет беспроводного?
- Чем ближе к небу, тем меньше Интернета, - вздыхаю я и вспоминаю украдкой, что в нашем зале вай-фай тоже ловится из рук вон. Это все знают, кто к нам приходит.

***
- Татьянвикторовна, а там, в коридорчике, какой-то мужик сидит на полу по-турецки, раскачивается и что-то бормочет. Молится, что ли? Может, это террорист?
- Он не молится, он хинди учит, - успокаиваю я.
- А откуда вы знаете, что хинди? Прямо на слух понимаете, да?
- Я ему десять минут назад дала учебник хинди…. Не волнуйтесь. Индуизм – мирная религия. И учебник хороший, основательный.

Мужик на полу медитативно покачивается, повторяя одну и ту же фразу по стольку раз подряд, что я сперва начинаю понимать, что это одна и та же фраза, потом начинаю медленно, как в речную воду, входить в её ритм, смысл, музыку, подтекст и тайные переклички с мировыми праязыками, а голуби за окном между тем вспархивают в золотистом полусвете и что-то роняют из-под хвостов на чёрный, громадный памятник Ганди.

***
Девушка в просторном, крупной вязки свитере мучительно морщится над раскрытым томом. Потом слегка приподнимает его, дышит на страницы, как на зеркало, и осторожно протирает рукавом. Потом опять немножко читает и морщится, говорит: «Чёрт!» - и снова дышит и снова протирает. Но мысли автора так и не проясняются от простой протирки крупной вязкой; видимо, тут нужно какое-то более крепкое текстоочистительное средство. Попросить его у нас она стесняется, а вместо этого вылезает из-за стола, останавливается перед стеллажом и мучительно морщится, глядя на корешки.

***
Проходя по залу, обращаю внимание на то, что на всех, как один, ноутбуках вместо курсовых и диссертаций – печальный пасьянс примерно в одной и той же безнадёжной фазе расклада. И думаю о том, что было бы с наукой, если бы в библиотеках девятнадцатого века читателям впридачу к какому-нибудь Лейбницу выдавалась нераспечатанная колода карт. Чтобы можно было иногда отвлечься и расслабиться.

А ничего бы плохого, между прочим, не было. Всё то же самое бы и было. Зелёные лампы, рыжие книжные стопы, запах чернил пополам с бумажной пылью и Лейбниц с красным от щелчков носом и двумя «шестёрками» на плечах в виде погон.

***
- Скажите, - говорит читатель с лицом Дон-Кихота в стадии условного выздоровления, - вот, я к вам сейчас записался… И как же я могу брать у вас книги? Морально или физически?

Весна, - думаю я с ясным, хрустальным облегчением в душе. – Наконец-то – весна. Как долго мы её ждали….

Весна улыбается из хрустального ледяного гроба, где она качается на цепях между столбов в правом углу нашего внутреннего дворика, а потом прикрывает глаза и опять притворяется спящей.
бодрость

(no subject)

А вы помните, когда впервые в жизни по-настоящему насладились самообманом взросления?

Я – помню. Когда перешла в четвёртый класс.
Игра в бирюльки закончилась и началась игра в Науку. Настоящую, а не абы какую. Ту самую, тихо булькающую в пробирках и дремлющую в неподдающихся расшифровке формулах на чёрных досках в белых кабинетах с высокими академическими дверями.

Кабинеты были на третьем этаже, а до этого мы учились на первом. И в самом этом восхождении по тяжёлым семнадцатью-семнадцати ступеням было нечто от настоящей инициации, повторявшейся каждое утро и долго, долго не приедавшейся.

Как сейчас вижу себя, неторопливо, с приличествующей степенностью идущую вверх по этим ступеням. Спина прямая, шея вытянута в струнку, одну руку оттягивает настоящий кожаный портфель – (не малышовый ранец!) Форменное платье ниже колен на два пальца, воротничок трёт подбородок, добавляя важности моменту, фартук всё ещё пахнет неумелой собственноручной глажкой, в волосах уже не младенческий бант, а суровая резинка, а на ногах – не сандалетки в дырочку, а мягкие синие туфли с нежно закруглёнными носами и едва заметным, но отчётливо взрослым каблучком.

Между вторым и третьим этажами – стеклянная дверь, отражающая меня в полный рост. Коса перекинута на грудь, плечо всё-таки слегка перекошено вправо из-за отягощённой учебниками руки. А сзади уже напирают вечно куда-то опаздывающие девятые классы, за ними вперемешку – седьмые и шестые… И я среди них – равная среди равных. Никто не удивляется, не смеётся, не дразнится малявкой. Я – такая же, как и они.

Взрослая. Взрослая и прекрасная.

Впереди – дребезжание звонка, запах клея, краски, коленкора, несвежей побелки, нераспознаваемых химикалий и курева из мальчишечьей уборной. Всё это станет противной рутиной через год… ну, может быть, немного раньше. А пока – это запахи счастья, науки и новой, взрослой жизни.

А вы? Когда вы впервые поддались этому обману чувств и поняли, что уже выросли?
бодрость

(no subject)

5x6venik рассказала мне о том, как однажды на двенадцатом году жизни заполучила себе на время каникул Младшего Научного Сотрудника трёх с половиной лет, которого она с энтузиазмом обучала выведению чернильных пятен (после предварительного их нанесения на все подходящие для эксперимента поверхности, имеющиеся в доме), а также изготовлению мятных жевательных конфет из отвердевшей до состояния замазки зубной пасты и сухого концентрата сока из пакетика.

Подозреваю, что если не каждому, то, по крайней мере, большинству из нас довелось на заре своей научной или политической карьеры побывать таким вот Младшим Сотрудником.

Мне – так точно довелось. Правда, я была в ту пору уже не первой молодости. Судя по всему, мне было лет пять или шесть, а моей Научной Руководительнице – лет одиннадцать. Наукой мы, надо признаться, занимались мало, а больше предавались всевозможным опасным похождениям с неизменно предсказуемым финалом.

Не думайте, что между нами царила нежная преданная дружба, как между рыцарем Володькой и оруженосцем Кашкой. В отличие от Кашки, я не испытывала перед своим начальством никакого преклонения, а, как и положено банальному подчинённому, относилась к нему с хмурым опасливым недоверием. При появлении Начальства на горизонте я торопилась скрыться от него в зарослях акации, и, сидя там, грызла недозрелые стручки, ковыряла палкой землю и втайне робко надеясь, что Оно меня всё-таки обнаружит и позовёт с собой..Collapse ).