Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

бодрость

(no subject)

- Во – деньги только что вложил! – хвастается мужик в телефон. – А что? Может, получится разводить – что я, хуже других? Знаешь, какая у него родословная – уууу, на трёх страницах! Он вообще из каких-то там ихних принцев, если хочешь знать…. имя такое, что и не выговоришь. Мы его Стёпа будем звать…. Не карликовый, ты чё - сам ты карликовый. Померанский.

Вагон дневной, но уже сонный; на сиденье напротив сидит маленькая девочка, обложенная подарочными коробками, и по лицу её видно, как стремительно обесценивается в её глазах их содержимое по сравнению с тем чудесным вложением, которое сделал этот чудесный мужик за пазуху своей куртки. Стёпа Померанский сидит тихо, только изредка выставляет наружу морду, панически жмурится и убирается обратно. Из-под куртки слышно, как он глубоко, судорожно вздыхает. Девочка тоже вздыхает, глядя куда-то в себя. И всю дорогу, пока мы едем, всё гладит и гладит ладонью край своей шубки и шевелит губами. Её шубка коричневая, а Стёпина – белая, как ангельское перо, но, по-моему, астральная связь между этими двоими худо-бедно налаживается; во всяком случае, померанский принц потихоньку перестаёт дрожать, расслабляется и вздыхает уже не горько, а успокоенно. Я сижу рядом и, кажется, могу за это поручиться.

***
Юрка, пяти лет.
Родители вспоминают какие-то события десятилетней давности. Юрка, ревниво:
- А почему я это не помню?
- Потому что тебя тогда не было.
- А где я был?
- Тебя вообще ещё не было. Нигде.
- (После тяжёлой, возмущённой паузы). Ну, вы хоть в полицию-то сообщили, что ребёнка нигде нет?!

- … На катке когда будем, я Маше покажу, какие у меня наколенники су-пер-ски-е!
- Ну, нашёл, чем хвастаться! Лучше покажи ей, как ты суперски катаешься.
Задумывается, теребит себя за губу.
- Нет, мам… Знаешь, что? Лучше я её сразу поцелую!

- …. А в зоопарке был – знаешь, кто? Белоголовый горлан! Только он был не совсем белоголовый, а лысый. Ну, то есть, вот здесь белоголовый, а здесь – лысый. Как Пётр Васильич.

Пётр Васильич – это сосед. И если на его двери когда-нибудь напишут «белоголовый горлан», это будет чистая правда.
бодрость

(no subject)

Прочитала в ленте про Абсолютную Куклу. Старинную, одетую в кружева куклу в окне старой питерской квартиры. Такой кукольный архетип, кукла, как она есть, предмет всеобщей кукольной зависти и поклонения. Все куклы знают о том, что она существует, и втайне стремятся ей подражать; и все девочки тоже о ней знают и втайне хотят, чтобы она у них была.

Collapse )
SH

"Из дирекции, понимаешь, петрушку делать?!"

Люди, вы меня простите.
Я честно собиралась не о «Шерлоке». А, например, о «Трёх мушкетёрах». Но про мушкетёров очень страшно – я с детства боюсь ходячих покойников. А там все зомби, поголовно, включая лошадей и ворон, потому что, оказывается, это жутко заразная штука, и рядом с этой молодой мертворожденной порослью даже живейшие, великолепные старики вроде Ланового или Этуша покорно деревенеют лицом, стекленеют глазами и переходят на интонации смертельно уставших роботов. Хотя, конечно, есть и отрадные режиссёрские находки. К примеру король, не лице которого крупно, хотя и с орфографическими ошибками написано: «Нехорошо, батюшка координал, не по понятиям поступаешь. Это, дорогой батюшка, западло – за пацанов наш, что ли, держишь, в натуре?». Или миледи, отдающая Атосу «координальскую» бумагу: «Подавись, сволочь! Чтоб ты сдох, зараза!»… Стоп. Как – не на лице?! Она это ВСЛУХ произносит?! А ведь, ей-богу, вслух. Согласитесь, это куда сильнее, чем сакраментальное: «Берите и будьте прокляты».

В общем, раз о «Мушкетёрах» не получится, то придётся опять о «Шерлоке», по свежим следам "Знака трёх". Ну, я чуть-чуть, пару слов.

Великолепная серия. Базарный балаган шекспировских времён, торжество дурного вкуса чисто британского разлива, пресловутой шекспировской грубости и рыгающего, кувыркающегося через голову юмора, от которого прятался за надушенным платком Уайльд и приходил в восторг Честертон. И тут же – чисто уайльдовское, насквозь лукавое эстетство – и уайльдовская же печаль, печаль без конца и края. Сюда же – кэрролловский абсурд, тот самый, зазеркальный, высшей пробы, на грани между чистым бредом и чистой логикой. И всё это в обёртке псевдо-иронического псевдо-детектива. Кайф бархатный.

Главный герой прелестен. Очеловечился? Ха! Как бы не так. Ну, как может очеловечиться тот, кто когда-то был викторианским полубогом, а в новой редакции оказался то ли заблудившимся инопланетянином, то ли эльфийским подменышем?Collapse )
бодрость

(no subject)

Бывает, идёшь по улице вдоль забора, мимо каких-то мужиков, суетящихся возле старчески кашляющего автомобильчика – и вдруг тебя сразу с головой накрывает запахом тёплых шин, бензина и спрятанного где-то рядом нелегального, беспаспортного лета. И это не просто запах, это особая зона временных смещений, попав в которую ты отчётливо, как при внезапном озарении видишь белую пыль на просёлочной стёжке, мелкую травку, флоксы за кривым палисадником и папу – не нынешнего, а молодого, лохматого, с весёлым гоготом катающего на мотоцикле деревенскую мелюзгу. Господи, как он медленно, как бережно их возит, усаживая по очереди впереди себя, как аккуратно трещит мотор и как счастливо орут эти архаровцы – как будто их крутят на бог весть какой бешеной центрифуге! А я стою в стороне, исполненная ревнивой зависти и дочерней гордости. Кроме нас, в деревне мотоциклы есть ещё у четырёх или пяти человек, но только мой папа катает эту сопливую команду – больше никому и в голову не приходит.

Меня, как мне кажется в моей ревности, он катает реже, чем их. И это, если подумать, всё-таки не справедливость, а свинство. Ну, и что же, что на мне юбка из настоящего коричневого бархата? Как будто нельзя чуть-чуть подоткнуть подол, вскакивая в седло!.. Ах, как это было бы красиво – взлететь в седло, непринуждённо подхватив одной рукою шлейф!.. Эту юбку я почему-то помню в деталях, как и собственное непоколебимое убеждение в её королевско-бархатной природе, хотя на самом деле она, скорее всего, была из вельвета. И потом, когда я, как мне казалось, вышла из детства, она ещё долго меня преследовала в качестве символа безусловной красоты и роскоши.

Однажды она догнала-таки меня в каком-то универмаге, где как раз к моему приходу «выбросили» партию уже не вельветового, а настоящего бархатного великолепия – те самые юбки моей детской мечты, только ещё в десять раз лучше и краше. Я отстояла в очереди четыре часа, и мне досталась последняя из грёз моего размера. Нечего и говорить, что я тотчас пошла в ней в первый подвернувшийся под руку театр вместе с boqueron. На обратном пути та попросила меня печально и наставительно, чтобы я эту юбку больше никогда не надевала. Никуда, даже на субботник. И вообще – чтобы не вспоминала о ней до тех пор, пока не вытравлю из себя остатки цивилизованных условностей и не пойду кочевать по Бессарабии в ободранных шатрах.

И с тех пор я ношу её лишь украдкой, дома, по вечерам. Да и то не в квартире, а в самых отъявленных бессарабских мечтах.
____________

А у вас случаются вот такие мимолётные смещения граней, когда вы отчётливейше, во всех деталях видите подлинную или выдуманную картину из прошлого, одновременно ощущая себя и внутри, и извне?
бодрость

(no subject)

Вчера вечером на пике страданий решила, что если губить свою жизнь к собачьим чертям, то надо начинать прямо вот сейчас, а то ещё год-другой – и будет поздно. Собачьи черти сидели чуть поодаль, выгрызали воображаемых блох и, в принципе, не возражали, даже поощрительно помахивали хвостом.

Для начала я сделала себе маникюр. Очень сложный. Под названием: «Завтра у меня передвижка фонда». Потом подумала и сделала себе вызывающий макияж. Вызывающий главным образом жалостливое недоумение и мысли о горячем душе. Горячий душ помог против макияжа, но не помог против разбитого сердца, и потому я, вздохнув, принялась искать по всему дому спиртное.

Из спиртного, кроме кефира, в доме оказался только бальзам-от-кашля под названием «Карельский». Одна мысль о том, что его придётся распечатать и поднести к освобождённым от макияжа губам, вызвала в моём разбитом сердце судорогу отвращения. Я поставила бутылку на прикроватный столик, сама прилегла рядом, сощурилась и попыталась опьянеть от созерцания её формы и этикетки.

Постепенно мир в моих глазах стал приятно расцветать и множиться и, наконец, расширился до размеров мрачноватого карельского леса, пахнущего хвоей, смолой и ещё чем-то таким тягучим, и томительно-финским. Посреди леса была поляна, посреди которой был фонтан, посреди которого была статуя девушки тёмно-янтарного цвета, со склонённой на бок головой и прижатой к левому боку ладонью. Ещё не читая прибитой к бортику фонтана этикетки, я уже знала, как он называется. «Разбитое сердце» - и никак иначе. Подойдя поближе, я прочитала надпись и убедилась в своей правоте. Фонтан назывался «Межрёберная невралгия».

На колене у девушки сидела толстенная красивая жаба, - в отличие от девушки, вполне живая и неразбитая, хоть и цвета тёмного янтаря. Она медитативно смотрела вверх, туда, где смыкались вершины сосен, и дышала в такт с дыханием ноосферы.
- Вы принцесса? – прокашлявшись, поинтересовалась я. – Вы, как и я, стали жабой от постигших вас горя и бедствий?
- О! – сказала жаба и, вглядевшись в остатки моего макияжа, тут же уточнила – Оммм! – и зажмурила дивные принцессины глаза цвета тёмного янтаря, чтобы больше не отвлекаться.

А я от постигших меня горя и бедствий пошла топиться в фонтан. Он как раз идеально для этого подходил: тёплая вода цвета тёмного янтаря, пахнущая тиной, смолой, лягушачьей икрой и чем-то очень тягучим и финским. Вода доходила мне в аккурат до щиколоток, а дальше идти отказывалась, как я её об этом ни просила. Поэтому топиться в ней было так же приятно и ловко, как в детской оцинкованной ванночке. Я так увлеклась, что совсем забыла о времени.
- Ну, чё, Офелия, - наконец сказала мне жаба. – Не работу-то не опоздаешь? Уже четверть девятого.
- Ой, - сказала я.
- Да ладно, - успокоила жаба. – У нас тут дракон есть – на нём долетишь. Правда, его фамилия – Вирулайнен, так что всё равно опоздаешь…
- Ой, - сказала я и проснулась.

Будильник стоял рядом с нераспечатанной бутылкой, молчал и крутил указательной стрелкой у виска. Вокруг бутылки обвивался крошечный, сладко храпящий Вирулайнен цвета тёмного янтаря. Было ясно, что он, как и я, в стельку пьян от разбитого сердца и созерцания бутылочной формы и этикетки.
Но на передвижку фонда я всё-таки успела. Попробовала бы я не успеть на передвижку фонда!
бодрость

(no subject)

Если не ошибаюсь, это из «Дороги никуда». Неизбежная гриновская "женщина-дитя" влюбилась в законченного негодяя в тот момент, когда тот стоял под окном, смотрел вверх и кидал в рот конфетки. Именно в этот момент в его лице «промелькнуло нечто трогательное», надолго испортившее жизнь и бедной ей, и бедному негодяю.

А ведь это чистая правда, леди и джентльмены. Есть, есть такой тип женщин, который влюбляется из-за одной-единственной, совершенно незначительной, ни о чём решительно не говорящей, зато трогательной детали. Будь то жест, слово, взгляд или удачная мизансцена на фоне подходящей декорации. И такой тип мужчин, я подозреваю, тоже есть. Тот же гриновский мир буквально кишит персонажами, готовыми обойти весь свет пешком и залезть к чёрту в зубы только потому, что за это им пообещали «узкий проход меж бревенчатых стен, слева - маленькую руку, махающую с балкона, а впереди - солнце и рай».

Лично мне никогда не доводилось влюбляться таким образом в людей. Но в страны, города, улицы, картины, музеи и прочие условно неодушевлённые места – сколько угодно. А особенно – в фильмы. И, как поворотный момент – какая-нибудь такая вот деталь. Лишняя, глупая, ни на йоту не нужная ни для развития сюжета, ни для развития характеров, зато трогательная и – парадоксальным образом вдыхающая в происходящее настоящую, живую жизнь.

По-моему, в первый раз я это испытала на «Трёх толстяках». Вообще – чудесный фильм. Единственный из известных мне примеров, когда аккуратное, хирургически-безупречное изъятие из сюжета сказочного, фантастического элемента ничего не портит и не разрушает – скорее, наоборот. У Олеши я купалась в сладчайшем, причудливейшем тексте, как русалка – в шампанском. В кино же я ахала, хватаясь за подлокотники, и с мурашками на затылке ощущала всю полноту истинного сопереживания.

А началось всё с одной-единственной детали… Нет, на самом деле, правильных деталей там было, хоть отбавляй. Проход Тибула над площадью на дрожащих ногах - безумно душезамирательный, но всё-таки слишком неискусный для предполагаемого профессионала. Отрешённое лицо доктора, идущего на казнь с куклой на руках и поглощённого не мыслью о собственной смерти, а лишь заботой о том, чтобы никто раньше времени не догадался о подмене – пронзительно до слёз и продумано от первого до последнего шага. И ещё масса других удачных режиссёрских находок, работающих на сюжет… Но сильнее всего меня зацепила одна из них, решительно никак на сюжет не влияющая. Раскрашенный ваксой и умотанный до бесчувствия Тибул прибегает, наконец, в родной фургончик, с размаха плюхается на стул, прислоняется в изнеможении к стене – и тут же с искривлённым лицом хватается за раненное плечо. ВСЁ. С этого момента я окончательно поняла, что всё происходящее – не выдумка и не условность, всё это всерьёз, и всё это – на самом деле. И дальше, когда Суок пытается перед сном расспросить его о «железном сердце» Наследника, а он грубовато отмахивается и задёргивает занавеску – и потрясающей, неописуемой совершенно усмешкой отвечает на доносящееся из-за этой занавески: «Кошка сдохла, хвост облез, кто промолвит, тот и съест».

Кто промолвит, тот и съест...

Не только безусловная трогательность, но ещё и вопиющая НЕНУЖНОСТЬ этой сцены подействовала на меня так, что дальше я уже смотрела с неровно колотящимся сердцем и сжатым горлом. Потому что сказка неожиданно обернулась драмой, а выдуманные герои оказались на поверку настоящими.

А вы? Было ли у вас такое, что одна-единственная, ничего не значащая на первый взгляд деталь приковывала ваше внимание и заставляла по-иному воспринимать и оценивать то, что вы увидели (услышали, прочитали)?
бодрость

(no subject)

Перед выходом из дома несколько раз включала и выключала утюг из розетки. Чтобы запомнить, что я его таки-выключила.
Уже на пороге напрочь забыла, на какой стадии остановился процесс запоминания. Вернулась. Хлестнула себя по ноге утюжиным шнуром, выдернутым из розетки, чтобы болевые ощущения, оставшиеся в ноге, напоминали мне о том, что я его всё-таки выключила.

Выйдя за порог, задумалась: а до какой степени мы можем доверять своим ощущениям, пусть даже и болевым? В сущности, это ведь самая субъективная вещь на свете… Вернулась. Утюг стоял на столе и грустно скалился сквозь забрало на подошве, - холодный и глумливый, как череп Йорика. Разозлилась. Хлестнула по утюгу его же собственным шнуром, выдернутым из розетки. Он тяжело вздохнул, сощурился сквозь забрало и стал накаляться. Пришлось долго гладить его свитером, чтобы успокоить.

**
Два печальных богатыря маются на перекрёстке.
- Куда сворачиваем-то, ё-моё, я забыл?
- А я чё, помню? Туда куда-то.
- Куда – «туда куда-то»?
- Ну, давай светофора дождёмся. На каком зелёный раньше загорится, туда и свернём.

**
- Кирюша! – кричит тоненький сиреневый эльф на зелёном самокате. – Кирюша, стой! Я тебя люблю!
- Дура, - цедит бледный от гнева Кирюша, прозорливо подозревающий за этим признанием какой-то глумливый подтекст.
- Кирюша, стой! Не слышишь, что ли? Я тебя люблю!

Кирюша бессильно сжимает кулаки – и неожиданно расплывается в длинной, до невозможности самодовольной ухмылке.

**
Дед в ватных штанищах и кирзовых сапогах меряет на базаре кепку и заодно пробует на вкус новое слово:
- Гламурненько.
Поворачивается профилем и с изумительной непринуждённостью встаёт в классическую подиумную позу.
- Гламурненько, - с удовольствием подтверждает толстая чернолицая торговка и сверкает радостной улыбкой – золотом по чёрному

**
В маршрутке радио внезапно запинается, давится каким-то очередным глубокомысленным завыванием и ни с того, ни с сего начинает петь голосом Высоцкого, которого лично я, в общем-то, не очень-то и люблю.
И сразу мир, как по волшебству, обретает смысл и твёрдость; контуры его из размытых становятся чёткими, и осень начинает пахнуть осенью, земля – землёй, а небо – небом.
бодрость

(no subject)

Как-то слишком много скопилось в душе гармонии. Надо что-то с этим делать, а то так и заболеть недолго. Вот что: давайте-ка ныть, брюзжать и жаловаться на жизнь  играть в любимую Денискину игру под названием «что я не люблю».

Только надо ограничиться каким-нибудь аспектом, а то эдак замучаешься перечислять.

Допустим, вот такой аспект: поведение людей при непосредственном их контакте со мной.
Не поступки, не привычки, а именно поведение.

Ну, вот, к примеру, чего не люблю я.

Не люблю, когда при встрече или во время телефонного разговора меня спрашивают: «Ты КАК?» Я сразу напрягаюсь, подбираюсь и начинаю сомневаться: а  КАК я?!. В ответ на моё уклончиво-бодрое «хорошо» собеседник тотчас вцепляется в меня мертвой хваткой и начинает переспрашивать с интонацией следователя, не верящего ни одному слову подозреваемого: «ТОЧНО?! НЕТ, ТОЧНО?!» И я трусливо скисаю под его пронзительным взглядом из телефонной трубки, бледнею, смущаюсь и путаюсь в показаниях. Допрашивающий вдохновляется и истязает меня своим непритворным участием до тех пор, пока не исторгает из меня покаянный вопль: «Да плохо мне, плохо! Оставь меня в покое и не смей приставать, когда у меня такое горе!» Добившись своего, собеседник с удовлетворением оскорбляется, швыряет трубку и неделю со мной не разговаривает, предоставляя мне полную свободу терзаться совестью на другом конце трубки и чувствовать себя именно так, как он и хотел.

Не люблю, когда какая-нибудь пожилая читательница из среды безнадёжных гуманитариев начинает с интонациями маленькой вредной девочки намекать мне на то, что вот с ЭТОЙ книгой у неё совершенно особая интимная связь, что она знает наизусть все её главы, капризы и привычки, помнит, когда та болела корью, как зовут бабушку автора её предисловия, какие пятна у неё на тридцать седьмой странице, а какой страницы и вовсе недостаёт. А я тут стою, как евнух в воротах гарема, как сторож у крыльца спящего принца, как заплывшая равнодушием нянечка у кроватки детдомовского дитяти и НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ в их высоких отношениях! Тогда я, натурально, начинаю беситься, ревновать и в свою очередь демонстрировать ей, что мои собственные отношения с этой книгой гораздо древнее и гораздо интимнее, чем у всех, здесь присутствующих. Что я нянчила её на руках, когда она только сошла с печатного станка, собственноручно стирала каждую карандашную пометку на её полях, целовала её на ночь в переплёт перед тем, как поставить на полку, и вообще, КТО ВАМ СКАЗАЛ, что бабушку автора звали Смирнова-Сокольская, когда на самом деле её звали Петрухина-Воронцова?! Как можно не знать того, что известно КАЖДОМУ ШКОЛЬНИКУ?!
Короче, это всегда заканчивается взаимной ледяной неприязнью, а это УЖАСНО. Я не люблю так относиться к читателям и не люблю, когда они так относятся ко мне.

Ещё не люблю, когда в ответ на просьбу: «люди, не надо этого делать» люди улыбаются, отмахиваются и говорят: «да брось, нам же не трудно!» И продолжают делать для меня что-нибудь Безусловно Хорошее. Им кажется, что я прошу об этом из деликатности. А я правда не хочу, чтобы они мыли мою посуду, убирали с моего стола, подметали мой пол и меняли мою скатерть. Не потому, что я не могу им доверить столь тонкую деликатную работу. А потому что с этой посудой и с этой скатертью у меня, как у той дамы - с книгой, свои интимные отношения, и, пока я в состоянии держать в руках веник и мочалку, я бы не хотела, чтобы кто-то встревал между мною и моим Блюдом Для Горячего.

Не люблю, когда подчинённые мне бабушки барышни не дают мне сорвать на них какую-нибудь постороннюю досаду. Стоит им учуять, что дело пахнет керосином, как они все, как по команде, расправляют морщины на лбу, делают ясные безмятежные лица, смотрят в мониторы так, как будто понимают, что там происходит, а на моё сдавленное гадючье шипение отвечают нежным и бессмысленным райским щебетом. И, представьте себе, за все сто двадцать пять лет работы в библиотеке  мне так ни разу и не удалось устроить хорошую рубиловку, чтобы дым стлался по окрестностям, солнце багровело и пахло гарью, набат гудел над притихшими крышами и сердца всех присутствующих стыли и обмирали от священного страха…. А какой мог бы быть скандалище, а? – с рыданиями, с битьём выставочных витрин, с летящими по залу ошмётками каталожных карточек и заявлений об уходе, с притихшими от восторга читателями и онемевшими от изумления томами Оксфордского словаря на полках…. Но нет, мои злоехидные барышни не дают, не дают мне такой отрады…. КАК ЖЕ Я ИХ ЗА ЭТО ЛЮБЛЮ!

А ещё этой зимой выяснилось, что я не просто не люблю, а абсолютно НЕ ВЫНОШУ, когда кто-нибудь заходит на кухню, в то время как я там сижу и смотрю новый сезон «Шерлока».
Очень хорошо, что у меня на кухне нет зеркала. Очень хорошо, что я не вижу того, что отражается там в тот момент, когда в разгар серии кто-то вламывается в дверь и с радостными воплями начинает пробиваться к холодильнику. И очень хорошо, что я потом практически не помню, что именно я в тот момент делала и говорила. Когда мне пытаются об этом рассказать, я бледнею и зажимаю уши. И единственное, на что я надеюсь, - это на то, что к следующей зиме домашние вспомнят предыдущий опыт и научатся быть осмотрительнее.

Ну, теперь ваша очередь. Рассказывайте уж, чего вы не любите.
Но вы люди интеллигентные – вам, поди, и рассказать-то нечего.
Курсистка

(no subject)

Пока эскалатор движется, жизнь идёт.

Ступенькой выше меня девушка держит своего молодого человека за пряжку и плотоядно целует его в сонные небритые уста. Утро раннее, он ещё не успел ни проснуться, ни побриться. Он ещё тёплый, ошалелый, не отошедший от вчерашнего и решительно не способный к сопротивлению. А она уже бодра, свежа, беспощадна и готова пресечь в зародыше любые попытки к бунту. У неё плоские золотистые волосы до середины талии, узкая серебристая юбка до середины ягодиц и безжалостные оранжевые глаза Царицы Грёз.

Ступенькой ниже меня девушка держит своего молодого человека за пряжку и кормит его всякой всячиной, извлекаемой поочерёдно из сумки

- Курочку будешь? Нет? Ну, ладно, тогда булочку… Как это – «не будешь булочку»? Солнышко, ты же не завтракал сегодня! Ну, смотри какая булочка – свежая, с орешками! Не хочешь булочку? А шоколадку – хочешь? Смотри, какая шоколадка!

Так же, как и верхняя девушка, она свежа, медоточива и беспощадна. Мне даже мерещится, что они чем-то похожи, хотя у этой, нижней, нет ни плоских золотых волос, ни смуглого пупка над серебряным поясом, ни неописуемых львиных когтей, усеянных полуночными звёздами. Эскалатор дёргается, обе девушки звонко скрещивают взгляды. В обоих взглядах – тихая непримиримая ревность пополам с шаткой попыткой утвердиться в собственном превосходстве.

Молодые люди, изумлённые так внезапно предоставленным им глотком свободы, тоже встречаются взглядами. В обоих взглядах – тихая тоскливая зависть. Я вижу, до какой степени верхний мальчик хочет булочку, а нижний – Царицу Грёз.

… А ко мне, между прочим, стали приставать дворники. К чему бы это, да? Эти, нынешние, ведь ни к кому не пристают, даже к тем, кто мусор мимо контейнера кидает.
Один какой-то мне даже сказал намедни:
- Какая красивая, а! Ни за что бы тебе столько не дал!
бодрость

(no subject)

МАТВЕЙ. Как ты думаешь, до сентября – скоро?
Я. Да, в общем-то, нет. Целых полгода ещё. В твоём возрасте это вообще целая вечность.
МАТВЕЙ. Нет. Это только так кажется. А я вчера, когда мы с папой на машине ехали, понял, что время о-о-очень быстро идёт.. даже незаметно вообще, раз – и прошло. И нет его уже. Вот только-только что было – и всё, куда-то убежало… (С надеждой). Или что – это когда на машине, тогда время быстро идёт, а когда пешком, то медленнее?

Я знаю, почему он не хочет наступления сентября. В сентябре ему идти в школу. А, поскольку у него есть брат двумя годами старше, который его своевременно просветил, он не питает иллюзий относительно своего ближайшего будущего.

Снимает со стены календарь, берёт линейку – почему-то логарифмическую – и долго, старательно вымеряет с её помощью расстояние от февраля до сентября. Потом откладывает линейку, вздыхает и тяжело задумывается, подперев голову обеими руками

***
Брат. Ты перестанешь моего хомяка гладить, или я тебе в лоб дам?
Матвей. А что?
Брат. А то! Разбалуешь его, у него вся злость пропадёт!
Матвей. У него бессонница. А, когда я глажу, он лучше засыпает…
Брат. Бессонница… Сам ты бессонница! Иди, вон, рыбу свою гладь! А моего хомяка не трогай!

Матвей, поколебавшись,, затворяет хомячью клетку, подходит к аквариуму и начинает долго, пристально смотреть на рыбу. Через какое-то время рыба тоже непроизвольно сосредотачивается, зависает перед стенкой аквариума и начинает мигать, расслабленно поводя плавниками.

Брат. Ты чего там делаешь?
Матвей. Рыбу глажу.
Брат. Ты чё, дурак? Как это ты её гладишь?
Матвей. Так. Смотрю на неё и думаю, что глажу… Только надо очень сильно думать, а то она не почувствует... Гляди – ей нравится. Что, съел?

Брат некоторое время наблюдает за обоими с хмурой неприкрытой завистью, потом не выдерживает, подходит к аквариуму и тоже начинает пристально, с сопением, смотреть рыбе в выпуклые затуманенные глаза. Все втроём являют собой непередаваемо живописное и загадочное зрелище.

Матвей. Ну, хватит уже!
Брат. Чего?
Матвей. Не гладь её, слышишь! Ты неправильно гладишь. У неё от тебя голова болит!
Брат. Чего это от меня-то?
Матвей. Потому что я умею, а ты – не умеешь!
Брат. Да с чего ты взял-то, что у неё голова болит?
Матвей. А ты что, сам, что ль, не видишь? Иди, иди к своему хомяку!
Брат. Ну, и пожалуйста! И целуйся со своей рыбой!

Отходит от аквариума, провожаемый хмурыми взглядами рыбы и Матвея. Потом оборачивается и показывает обоим язык. Матвей немедленно высовывает в ответ свой. По-моему, рыба делает то же самое, но я не успеваю уловить этот момент. Матвей прав – время слишком быстро летит. Только что было – и нет его, как и не было.