Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

Курсистка

(no subject)

- Cмотри, одеколон «Кадетский», - говорит своему спутнику дама. Я забыла, кадеты – это, вообще, кто?
- Конституционные демократы, - откликается Спутник, погружённый в свои проблемы.
- Да не-ет… Сам ты конституционный! Кадеты – это вроде суворовцев…

А я уже в упоении от версии Спутника. Мне ж много не надо.
Одеколон «Конституционная демократия».
Чем он должен пахнуть, чёрт побери? Свежестью идей? Горечью надежд? Упоительной прожектёрской сладостью с лёгкой ноткой приторности? Ветром свободы, пыльным сукном, коленкоровым переплётом? Или просто ничем, как ему, вероятно, и положено?

А, к примеру, «Анархизм-максимализм»? Солёным чем-нибудь, да? Солёным бризом. Солёным словцом. Солёным огурцом. Дешёвой помадой, папиросами «Габай» и жареным цыплёнком, который вышел погулять. Масляной краской и пулемётной смазкой. susel2, как только его выпустят на волю, я тебе его подарю, клянусь

Прогнала из памяти не подходящий к случаю анекдот про левого радикала и пришла к выводу, что для себя выбрала бы «Координированный синдикализм». Если он пахнет так же обалденно, как и называется, то только его, однозначно.

А «Кадетский», как оказалось, пахнет рюмкой коньяка, потыренной из папашиного буфета, буфетной же пылью, а ещё – сливочной помадкой и ванильной тянучкой. Свежайшей. Ну, мыслимо ли было не купить?

***
Подумав об этом, вспомнила, кстати, что в своё время кто только ни столовался в моём скромном жилище. И эзотерики, и католики, и ортодоксы, и прогрессисты, и металлисты, и монархисты, и не исключено даже, что координированные синдикалисты. Объединяла их слабость к моим яблочным пирогам, ради которых они неизменно вели себя пристойно и никогда при мне не матерились и не проповедовали.
- А теперь-то они где? – спросила у меня подруга. – Куда они подевались?

Я задумалась и поняла, куда.
Collapse )
бодрость

(no subject)

По вечерам я люблю ездить шестнадцатым троллейбусом.
Наверное, потому что мне он решительно не подходит. Он на самом деле никому не подходит, я в этом уверена, поскольку садятся в него в основном те, кому никуда не надо. Я ни разу не видела, чтобы хоть кого-нибудь из его пассажиров раздражала его привычка часами прохлаждаться в пробке на мосту, или лихо пролетать мимо положенных остановок, или без предупреждения вытряхивать всё своё содержимое посреди ледяной пустыни под названием «Кинотеатр Зарядье» и растворяться в снежном тумане. По-моему, всем это только нравится.

И вот я в очередной раз сижу у негреющей печки, а сзади меня сонный мужик, облепленный всякой близкородственной мелюзгой, учит её, как гадать на конфетах.
- Дядь-Саш, а у меня – «Вдохновение». Это к чему?
- Ну, к чему… Вдохновение – это хорошо… Балериной будешь.
- Пап, а у меня – «Буревестник».
- Буревестник – это политика. В политику, значит, пойдёшь. Тоже нормально, только сильно не увлекайся.
- Пап, а у меня – «Гейша»!
- А. Это… Знаешь, что? – дай-ка, я лучше сам её съем…

А я тем временем потихонечку замерзаю на своей печке, думаю о том, как тут не хватает Шехтеля с поленом, и ещё вспоминаю о том, как мы с сестрой в детстве вот так же играли с названиями и именами. Очень занятная была забава – делать из имён собственных имена нарицательные – и наоборот. К примеру, из-за того, что сестра упорно называла Дуремара Дурамером, нам в конце концов пришлось изобретать прибор с таким названием – для измерения мировой дурости. Действовал он безотказно, только часто перегорал… А из лоскутов и обрезков от старого маминого платья, как Афродита из пены, родился блистательный кавалер Меримон де Креп-Жоржетт. При его появлении в любом обществе стрелки у всех дурамеров начинали вращаться, как безумные, и иногда даже пробивали корпуса и вылетали наружу со звуком распрямившейся пружины. Он был феерический, бесподобный дурак. Лёгким движением утопающей в кружевах руки он превращал молитву в фарс, трагедию – в бурлеск, а скучный вечер под зимними окнами – в искромётный праздник, обычно заканчивающийся вмешательством властей, разводивших всех участников по штрафным углам. И Кавалер обычно тоже стоял в одном из углов и, нимало не огорчаясь, подмигивал нам оттуда и подкручивал острые, как пики, дон-кихотские усы.

И ещё был один памятный персонаж, порождённый непроглядной вечерней улицей, не тронутой ни подсветками, ни рекламными баннерами. Улицы нашего детства вообще не отличались чрезмерной освещённостью, но эта была какая-то совсем уж глухая и бездонная; только с левой стороны в сплошной темноте, ни на чём не держась, горели ледяные аскетические буквы: «РЕМО ХОЛОДИЛЬНИКОВ».

Итак, его звали Ремо. Это было вымышленное имя. И уж тем более вымышленной была эта нелепая фамилия – Холодильников. Почему-то сочетание их нам вовсе не казалось смешным – оно казалось таинственным и героическим. Ремо Холодильников был Тайный Агент.

Чей именно – мы не знали. Конечно, он был не так глуп, чтобы рассказать об этом маленьким девочкам. Мы даже не знали, хороший он или плохой. За нас он – или за каких-нибудь ТЕХ. И любили мы его именно за эту неизъяснимую таинственность, которую отнюдь не торопились для себя изъяснять, дабы не загубить игру на самом интересном месте.

Это он на самом деле изобрёл дурамер – как и множество других, не менее полезных и загадочных вещей. По вечерам он сидел в своём кабинете под сияющими белыми буквами и что-то паял, подвинчивал, смешивал в колбах и подогревал в ретортах. В доме у него было полно клеток с говорящими птицами и всяких хитроумных часов. Птицы говорили на разных языках, а часы показывали разное время и играли всякие незнакомые мелодии, от которых у нас приятно холодило под ложечкой. Бывать у него в доме было одним сплошным наслаждением, хотя он очень мало с нами разговаривал и вообще – почти не обращал на нас внимания. А мы тщательно и тщетно следили за ним, но вывести на чистую воду, конечно, так и не сумели.

Разумеется, его шпионская контора всё с той же вывеской где-то есть до сих пор. Просто я никак не могу найти эту улицу – уж очень они все изменились из-за подсветок и рекламных баннеров.

А у вас в детстве были такие джеки-спутники-моряков?