Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

сквайр

(no subject)

- Только водой его не мочите, - говорит продавец, девушке, примеряющей кольцо с опалом. – От воды он мутнеет. Он и так на семьдесят процентов из неё состоит, куда ему ещё…
- Я тоже на семьдесят процентов состою из воды. От меня он не помутнеет? – без улыбки спрашивает девушка.
А я при виде этого опала вспоминаю, как меня впервые привели на птичий рынок. И как я бродила там, оглушённая во всех смыслах, и как в душе моей мешались чувства Али-Бабы, попавшего в пещеру сокровищ, и чувства аболициониста, попавшего на невольничий аукцион. И как каким-то чудом нас наконец-то вынесло к прилавку, где было тихо и продавали неживое – стеклянные камни для аквариума, не привычную невнятную россыпь, а сверкающие слитки и самородки неописуемой, невозможной красоты.

При виде их во мне тотчас родился геммолог, но, поскольку он только что родился, ему было пофиг, что всё это - не настоящее. Тем красавцам, что я дрожащими руками отобрала из общей кучи, предстояло жить долго и интересно, участвовать во множестве авантюрных сюжетов и обменно-валютных операций, периодически залегать на дно в самом прямом из возможных смыслов, а затем вновь пускаться во все тяжкие. И среди них был один, совершенно царский, громадный, величиной с ладонь, снаружи льдисто-голубой, внутри – жаркий, как огненная пещь, как недра Земли. Пылающий, сияющий и отливающий таким количеством космических оттенков, что у меня сердце ушло в пятки и сидело там всё время, пока я, щурясь и не веря глазам, разглядывала его на свет. И носить с собой такую хрупкую на вид тяжесть было нельзя, и расстаться с ней было невозможно…. Так он и по сей день со мной, и не потускнел ни на искру, хотя чего только за это время ни пережил. И, в общем-то, я давно уже знаю, что это и есть тот самый Горячий Камень, который, если снести его на гору и там разбить, вернёт тебе молодость и замутит твою жизнь сначала. И я бы, может, так и сделала, но нельзя же разбивать сердце таким настырным и преданным друзьям, тем более, что всё равно это дохлый номер - мы его уже тыщу раз куда только ни роняли, а ему, заразе, всё, как с опала вода.
дворик

(no subject)

Битцевский лес, оказывается, особенно хорош, когда случается с тобой внезапно: сидел-сидел где-нибудь в кафе, ни о чём таком не думал, вышел за порог – опаньки, а вокруг тебя Битцевский лес. И никуда не денешься, пока не пройдёшь его насквозь, не оглядываясь.

Там хорошо, там страшно, там пахнет дымом, и где-то рядом там рай, потому что повсюду райские аллеи из бронзы, солнца и первосортной грязи, и по бокам их – крапива, а впереди – свет и собачий лай. Одна из райских собак удрала из рая и искала контактный зоопарк, потому что очень хотела вступить в контакт с какой-нибудь белкой, но, почуяв это, смотрители зоопарка быстренько закрыли его для посещений и всех белок спрятали. А маньяков было мало, и они были старые и пугливые, потому что все остальные, кто бродит по этому лесу, бродят не иначе, как со скандинавскими палками, и уже издали им этими палками грозят….. В пруду же там плавают целые раскисшие батоны, глядя на которые утки рыгают и отворачиваются, зато рыбьи мальки ужасно радуются и всплёскивают от радости хвостами, похожими на вёсла. А Яндекс-Навигатор, наоборот, не доходя до пруда, начинает скандалить, как Сусанин, что он сам здесь впервой, крутить стрелкой у виска и вообще вести себя обидно и бессмысленно.

Одним словом, прогулка удалась. Даже ботинки мои, хоть сперва с этим не соглашались, после того, как я их отчистила,сказали: да, удалась. Тем более, что теперь, после этой прогулки, им стало гораздо удобнее разговаривать и вообще разевать рот.

Фото boqueron

P1060092
сквайр

(no subject)

Граф вылил в пруд ведро мазута,
Теперь у графа чёрный пруд
Но лилии, конечно, плохо
Цветут.
(Тикки Шельен)


Это я посмотрела очередную серию моффатовского Доктора, и меня переполняют чувства

Итак, все мои надежды на то, что после принудительной телепортации Доктор окажется в Петропавловске-Камчатском или ещё в каком-нибудь позитивном месте, разумеется, пошли прахом. Он опять оказался в голове у шоураннера, в очередном из его снов, причём в наидурнейшем из всех, вместе взятых.

Вот лично мне думается, постмодернизм хорош, пока его интересно разбирать на паззлы и гадать, из какой картинки какой из них попячен. Но когда каждый кусочек мозаики пронумерован, промаркирован и снабжён пристатейной ссылкой – это, извините, booring, дорогие товарищи авторы. Не сочтите меня снобом и гурманом, но я не люблю, когда меня кормят исключительно чужими объедками. И, да, уж простите, я заранее знаю, что за дверью, которую персонаж так нежно уговаривает открыться, окажется глухая стена, и что из могилки, которую он так надрывно будет разрывать лопаткой, полезет не кто иной, как его собственная смерть, и что на дне пропасти, куда он так картинно полетит, не забывая рассчитывать по пути скорость падения и силу сопротивления воздуха, окажется Рейженбахский водопад, в который он при сходных обстоятельствах уже падал... Ах, это был не он? Ну, извините. И то, что он вот сейчас-сейчас спросит «а может, мне лучше уснуть и видеть сны?» и схватит череп, я тоже уже где-то видела – не подскажете, случаем, где? Ах, вы это тоже уже видели? И тоже догадались, что череп не чей иной, как его собственный? Экие вы, право, догадливые, с вами не интересно….

Самое страшное, что он всё это всерьёз. Collapse )
дворик

(no subject)

На Гончарной улице гудят колокола и дрожит земля. На лбу у дорожного катка написано «Хулиган». Запах тёплого асфальта смешивается с запахом ладана и тёплого воска. Заглядывать в чёрные церковные двери так же страшно и увлекательно, как сорок лет назад - та же заколдованная пещера, те же жёлтые драконьи глаза в темноте... много, много глаз.

А рядом с церковью – рынок.
- Эй! Я сказал жэншыне «спасыбо за покупку?» Сказал или нэт?
- Нэт. Нэ сказал.
- Точно?
- Точно. Нэ сказал.
- Эй! А пачиму ты мнэ нэ сказал, чтобы я сказал?

Над рынком висит остывающая золотая хмарь, пахнущая сладким и гниловатым. А в воздухе - колокола, и гудки, и сирены, и пение дальних межпространственных телефонов, и рыхлая старомосковская тишина, которая всё это поглощает, точно накрывая пуховой периной.

- А почему эта колбаса называется «медовая»? В ней что, правда чувствуется вкус мёда?
Темноликая продавщица смотрит из-под платка и отвечает академическим баском:
- Это зависит от индивидуального восприятия.

Мужик несёт в каждой руке по два здоровенных букета гладиолусов, далеко отставив их от себя и держа вниз головой, как жертвенных куриц.

- Ой! Надо же к первому сентября купить! – спохватывается, глядя на него, женщина, у которой обе руки тоже под завязку заняты сумками и сыновьями.
- Завянут же до первого, - хмуро возражает старший из сыновей.
- Ну... завянут – ничего. Новые купим!
Старший сын вздыхает и морщится. А младшему не до того, у него свои заботы:
- Мам! А как сделать так, чтобы к нам завтра опять полиция приехала?
бодрость

(no subject)

В метро напротив меня села женщина с интеллигентской короткой стрижкой и лицом усталой домохозяйки. Положила на колени индийскую авоську со слоном - из авоськи торчал чей-то душистый копчёный хвост - а потом положила поверх неё руки. И я увидела, что все пальцы у неё – в медных лягушках и латунных змеях, в древних покорёженных щитах со следами давних битв и в обломках метеоритов, обвитых по краям драконьими крыльями. Не передать, до чего удивительно смотрелись эти руки на фоне авоськи со слоном, уютных старушечьих брюк с лампасами и черкизовской куртки с плохо замытыми следами от чьих-то лап.

А потом она полезла в другую сумку, из которой торчали коробка «лего» и пластмассовые ноги в полосатых носках, достала из этой сумки книжку «Шерлок Холмс и дело о шахматной доске», раскрыла её и заулыбалась, приподнимая брови. И тут я поняла, что эта женщина – я сама, только прожившая другую жизнь где-то в ужасно близкой и ужасно параллельной реальности. Она даже очки поправляла, как я – не двумя пальцами за дужку, как интеллигентные люди, а смешным дошколячьим подёргиванием переносицы.

Интересно, кто и зачем посадил её прямо напротив меня.
Ведь не могла же она случайно туда сесть, да?

**
В связи с темой об абстрактной живописи вспомнила вдруг, что в лет в пять-шесть обожала рисовать мухоморы. В моей трактовке это были Collapse )
бодрость

(no subject)

Деревенский воздух такой густой и приторный, что им быстро пресыщаешься, как медовым пирогом. При желании его можно резать на куски и подавать к столу, украсив пыльной мятой и раскисшей от дождя ягодой земляники. Сто восемьдесят пять рублей за кусок. Мята пахнет мятой и сырым картофелем, а земляника – тёплым киселём и недомытой банкой из-под варенья.

Вообще, жаль, что я не умею писать картины запахами. Общий тон – прозрачно-сизый, с сочной травяной кислинкой и с небрежными парфюмерными мазками прогретой за день сурепки. Глубокие бархатные оттенки печного дыма разных сортов, лёгкий навозный натурализм, декаданс гниловатых речных трав и поверх этого – сладчайший базарный кич развесистого шиповника…. Нет, голубчик, эту эклектику попрошу мне на стенку не вешать. Эта ваша мазня, батенька, если на что и годится, так только на печные заслонки.

Озёра в лугах – древние комариные колыбели. Собака ловит тени мальков, не замечая их прототипов; пробует на зуб и изумлённо воздевает брови. Лягушачьи конференции к вечеру окончательно профанируют и бормочут совсем уж околесицу, но и докладчики, и слушатели так утомлены, что сами этого не замечают. Аист в предпоследнем ряду прислушивается к финальным тезисам, склонив голову, словно птица, и улыбается каким-то своим мыслям.

Перед уходом с работы солнце отмокает в самом отчётливом из озёр, не сняв полинялой бледно-оранжевой спецовки. Поверх него спят на плаву мелкие, почти игрушечные утки. Время от времени им снится что-то паническое, и тогда они с хлопаньем, гиканьем и плеском срываются с места, превращая свою солнечную подстилку в фонтаны мокрых искр. Лягушки думают, что это аплодисменты их тезисам, польщенно вздыхают и ёрзают под ряской.

По вечерам мимо моего окна бесшумно, как мотыльки, проносятся НЛО. Довольно крупные, размером с жостовский поднос, и такие же расписные. Иногда их обитатели, привлечённые запахом керосиновой лампы, тормозят, заглядывают через окно в избу, где я сижу и смотрю кино, и, поняв, что именно я смотрю, сочувственно говорят: «Чёта ржём». Мне это, между прочим, обидно. Хотела было сшить шторки поплотнее, но не нашла зелёных ниток, чтобы вышить на них трилистники. А шторки без трилистников – это же курам на смех.
Leserate

(no subject)

Утром гладила юбку в сто шестьдесят четыре складки, мечтала о том, как славно она будет укорачивать мои ноги, и смотрела «Дом у озера». Утюг, заражаясь моим настроением, плакал задумчивой слезой и оставлял на белой ткани коричневатые разводы.

Дивный фильм. Корейское тесто, латиноамериканский повар, голливудская духовка. Моё любимое сочетание.

Взрослые дети играют в волшебный почтовый ящик и пишут друг другу письма из ниоткуда в никуда. Он живёт в две тысячи четвёртом, она – в две тысячи шестом. Восточная невозмутимость сюжета на фоне домашнего западного уюта. Тёплые пустынные улицы, двери с витражами, маленькие кафе с перевёрнутыми бокалами, хрустальный домик для сверчка на берегу свинцового озера, где они живут по разные стороны от две тысячи пятого года с одной собакой на двоих – прекрасной, как дикобраз, сукой по имени Джек. Собака попала к нему на два года раньше, чем к ней, но имя ей придумала она, а не он. Временные петли путаются и спускаются с крючков, как у неумелых вязальщиц. Это всё не важно, это – пустяки. Важно, что ни он, ни она не стесняются своего одиночества и не бегут от него, как от чумы, а осторожно, стремясь ни в коем случае его не разбить и не разрушить, тянут друг к другу руки через тоненькую, неощутимую, непреодолимую временнУю преграду. Она играет с собакой в шахматы, он ходит по городу и ищет дом, в котором она уже живёт, но который ещё не построен. Собаку зовут Джек, а её зовут Кейт. Кейт – это уж непременно. Всех девушек, играющих в пространственно-временные шахматы, зовут Кейт. Но когда твой возлюбленный – принц из тысяча восемьсот какого-то там года, всё просто: один прыжок с Бруклинского моста, и ты в его объятьях. А когда вас разделяет расстояние всего в один год, и твой принц будет вечно гнаться за тобой, но вечно отставать на полшага… боже, какая печаль! какая мука!

Но все голливудские ружья, висящие на стене, непременно стреляют и непременно промахиваются. Если в начале фильма какой-то человек попадает на глазах героини под автобус, мы, в отличие от неё, уже знаем, что это за человек. И знаем, что, наплевав на логику и художественный вкус, она всё-таки спасёт его своим последним письмом, и в финале будет анатомический поцелуй под тягучий, как ложка в меду, саундтрек. А должны были быть - шаги в глубине зарослей и смутная фигура, которую она почти не видит из-за веток и слёз. Кто-то идёт к их хрустальному сверчковому домику, но кто именно – бог его знает…. Как жаль, что в голливудской орфографии не бывает многоточий, и даже самый латиноамериканский из пекарей под конец положит в тесто столько сахара, что совершенно уничтожит первоначальную горьковатую терпкость.

Спускаясь в метро, я подумала о том, что, читая в детстве фантастические романы, я и в мыслях не держала, что когда-нибудь сама попаду в будущее. Но вот же – попала. Бывает же такое!

И ещё – о том, с кем бы мне хотелось переписываться через такой вот межвременной почтовый ящик.
Когда-то моя подруга, погрузившись с головой в восемнадцатый век, писала мне оттуда письма – в нынешней орфографии, но на ломкой старинной бумаге и почти гусиным пером. Я доставала их из ящика. От них пахло мускусом, сладкой сундучной затхлостью и воском. Потом их связка, перевязанная коричневой лентой, куда-то пропала. Ничуть не удивлюсь, если узнаю, что за ними приходили оттуда и забрали с собой.

А сейчас я кому бы стала писать? Полине Францевне в её тысяча восемьсот девяносто пятый? Ящик на дверях старого дома на Малой Ордынке, её ответы торопливым, плохо разборчивым почерком, бумага, которая старится и желтеет прямо у меня в руках, пока я дочитываю до конца…. Или, может быть, писателю конца шестидесятых, подбрасывая ему сюжеты для социально-разоблачительной фантастики про недобуржуазную жизнь? Он бы сперва прославился, как Беляев, а потом попал в немилость и не исключено даже, что и в тюрьму. А я бы волновалась, приходя каждый день к почтовому ящику, и думала о том, что не зря, не зря он там, у себя, не верит ни одному моему слову. Потому что на самом деле не может быть такого будущего, да его и нет на самом деле, это всё выдумки какого-то несчастного графомана, которого угораздило однажды утром полезть в почтовый ящик и найти там какую-то ерунду…. Ах, попросить бы его перечеркнуть это к чёртовой бабушке и начать всё заново с первого, чистого листа!...

А вы? Из какого минувшего или грядущего вы бы хотели получать письма, если бы была возможность выбирать?

дом у озера
бодрость

(no subject)

Два мелких гражданина в не по сезону тяжёлых меховых шлемах топчутся на школьном дворе и пытаются заглянуть в окна нижнего этажа. Роста явно не хватает, но оно и не обязательно.
- А вон там – кто сидит?
- Где?
- Во-он то окно...
- Там… - (Длинная раздумчивая пауза, предвещающая озарение). – ДИРЕКТОР!
- У-у… А чего делает?
- (Опять увесистая пауза) – Сидит.
- Сидит – и чего?
- (Пауза; затем – с хрипловатым грудным присвистом) – ДЫШИТ!

Оба замирают, потрясённые силой видения.
Я не вижу их лиц, но уже отчётливо вижу этого Директора. В серо-синей, отливающей павлиньим пером чешуёй, с тяжёлыми пластинами на хвосте, с голубоватым дымом, вьющимся возле ноздрей... О, это умение настоящих художников нарисовать картину одним-единственным словом!

Помнится, в возрасте этих граждан я тоже часто ходила на школьный двор. Иногда – очень редко – по вечерам нижний этаж был ярко освещён; я поднималась на цыпочки и, вытягивая шею, разглядывала дивные, изумительные фрески, которыми щедро, как в церкви, были расписаны все стены школьного вестибюля. Бог мой, чего там только не было! И длинные верблюжьи караваны, и странники в расшитых звёздами плащах, и какие-то невероятные дворцы, гроты и сокровищницы, плохо различимые из-за высокого подоконника и из-за этого, безусловно, ещё более загадочные и манящие.

В первый же мой учебный день, когда меня наконец-то на законных основаниях запустили внутрь этой Аладдиновой пещеры, я была сражена открывшейся моему взору истиной. Никаких волшебных фресок на стенах школьного коридора не было и в помине. Только вдоль верхнего бордюра тянулась какая-то блёклая гирлянда, состоящая из плоских кривоногих пацанов и таких же невнятных девочек с фигурами шахматных пешек. Они держались за руки и куда-то брели с одинаковыми отрешёнными лицами, в целом сильно напоминая картинку из исторической книжки про греческих невольников. Куда делись верблюды, гроты, пираты и сокровища, мне до сих пор непонятно; но факт тот, что вплоть до моего окончания школы они так и не вернулись на её стены, а позже заглядывать было уже неудобно.

Та же история со мной случилась однажды при просмотре фильма «Синяя птица». Мне было лет пять или шесть; помню, что мы смотрели этот фильм в кино вместе с папой, оба одинаково увлечённые происходящим на экране и одинаково не понимающие никакого символического подтекста. По ходу дела неприятная тётенька по имени Ночь не пускала героев в одну из комнат своего волшебного замка, мотивируя это тем, что за её дверью – БЕЗДНА. Но герои всё-таки как-то прорвались и сказали ей: «поздравляем вас, гражданка, соврамши!» - потому что за дверью оказалась никакая не бездна, а самый настоящий райский сад – пронзительно, неописуемо прекрасный, такой прекрасный, что у меня сразу оборвалось сердце и сладко заныло в том месте в груди, куда оно минуту назад было подвешено. Отчётливейше помню ослепительную, торжествующую, нежно и нестерпимо сияющую небесную лазурь, а в ней – сплошное переплетение подсвеченных солнцем листьев; тяжелейшие, скрипучие виноградные гроздья, светящиеся жёлтым мёдом и зелёным янтарём, неправдоподобно-яркие, шершавые, мокрые от росы апельсины, всплески белых голубиных крыльев и почти физическое ощущение свежести, утра и счастья, которому нет ни удержа, ни предела.

Пересматривая этот эпизод через много лет я, к своему изумлению, ничего подобного не увидела. Несколько искусственных клумб с бумажными цветами, какие-то игрушечные деревца – рай, да, но стопроцентно синтетический, до невозможности плоский и шаблонный.

До сих пор не понимаю, КАК это происходит.
И что это за силища такая – воображение, которое само по себе, без всяких волевых усилий с нашей стороны рисует нам настолько зримые картины, что это, вот ей-богу, очень трудно объяснить одной лишь только силой воображения.
Курсистка

(no subject)

А вчера-то какая была погода, вы хоть помните?
Эх! Забыли уже…

Яркое ледяное солнце.
Яркое ледяное небо.
Деревья по колено в хрустящем подмороженном золоте. Дети на площадке щурятся на солнечный день, не подозревая, что он в этом году последний. Суровый щекастый парень лет двух выпросил у папы часы и сосредоточенно с ними экспериментирует: сперва закапывает в скрипучий от холода песок, а потом тщательно полощет в луже. Папа не видит результатов эксперимента. Папа в неописуемом горе смотрит на мобильник и шевелит губами, читая всплывающие с тихим бульканьем письмена на экране.
- Папа-а-а… абака!
- Да, да… Папа дурак.
- Папа-а-а! Абака!
- Да-да. Идиот твой папа. О-о-о, какой идиот!
- Абака!
- Вот именно. Абака, самая натуральная…

Рядом девочка чуть постарше, сняв с себя шарф и варежки, с трудолюбивым воркованием укутывает старое корявое дерево. Дерево смущённо кашляет и широко разводит ветками в варежках, косясь при этом на другого папу – девочкиного. Но и этот папа с головой ушёл в какую-то плоскую коробочку с экранчиком и в ответ на деликатные попытки дерева привлечь его внимание только нетерпеливо дёргает бровью. Девочка между тем смотрит на дерево с нежностью, смешанной с лёгким неудовольствием; затем решительно усаживается в песочницу и принимается стягивать с себя сапог. Папа на мгновение вскидывает на неё вдумчивые невидящие глаза и тотчас утыкает их обратно….

Коробочки. Кругом сплошные говорящие коробочки. Брэдбери фактически дожил до торжества своей антиутопии.

Сухонький, до неприличия интеллигентный старик, весь извернувшись, заглядывает с заискивающей усмешкой в тёмную газетную пещеру у входа в метро:
- Простите, пожалуйста, вы мне не покажете....
- Вася, иди в задницу, - густым доброжелательным контральто отвечает пещерное окошко.
- А…Ну, да…. Простите, - скисает старик и, почти не удивившись, семенит прочь. А из пещеры уже высовывается толстая пещерная тётенька с коробочкой у уха и басовито кричит на всю площадь:
- Стойте! Это ж я не вам! Это ж я ему! Вернитесь!...Нет, Вася, это я не тебе.. Ты как шёл, так и иди… А вы стойте, пожалуйста! Стойте, не уходите!
- Но дело в том, - вздыхает старик, - что я, видите ли, тоже Вася….

Они не могут ни на секунду расстаться с этими коробочками. Даже под угрозой расставания с рабочим местом.
- Рая, ну-ка, живо в зал, там покупатели пришли! – кричит кто-то невидимый из глубины густо и противоречиво благоухающего рыбного отдела, пока я стою у витрины и тычу пальцем в банку с кильками в томате. Рая выбегает в зал в обнимку с коробочкой и, глотая слова и слёзы, что-то бормочет в неё, бормочет – и смотрит на меня поверх этих слёз и слов большими умоляющими глазами.
- Рая, я что тебе сказала?! Уволю к чёртовой матери!
- Щас… Щас… - бормочет Рая, тиская коробочку, а потом набирает в грудь воздуха и вопит: - Сеня! Се-ня!

Из какой-то потусторонней боковой двери появляется Сеня, пахнущий ещё более густо и противоречиво и, вытирая тесак о фартук, смотрит на меня со значением.
- Сеня, бога ради! Вот тут женщина хочет чёрной икры… Взвесь ей, пока я разговариваю!

Спасает меня только то, что в кармане Сениного фартука в этот момент начинает фальшиво заливаться Моцарт….

… А когда сегодня вечером я шла домой, радостно хлюпая набранной в ботинки ледяной кашей, навстречу мне из дождевой пелены выпорхнул юноша с коробочкой возле уха. При виде меня он к величайшему моему изумлению довольно безболезненно от неё оторвался, глянул с состраданием на мою длинную чёрную юбку с промокшим подолом и сказал задушевным голосом профессионального сектанта:
- Женщина, а вы знаете, что Бога нет?
- Это Он вам сейчас звонил? – вздохнула я. – Не огорчайтесь. Он пошутил.
бодрость

(no subject)

По утрам Москва сияет в сладкой медовой дымке, как муха в янтаре.
Нет, не по заслугам, не по заслугам нам дан такой сентябрь.

Тени на брусчатке, голуби на карнизах, ангелы в небесах, инопланетяне среди нас

- Нет, ты прикинь – я так и не смог ей вчера всё высказать!
- Чё, сдрейфил?
- Да при чём тут «сдрейфил»…. Пароль забыл!

- Знаешь, я иногда куплю что-нибудь такое, что мне самой дико нравится, до обалдения… Целый день хожу, любуюсь… а потом возьму и тут же кому-нибудь подарю!
- Оп-па! А зачем?
- А чтобы пойти в магазин и ещё раз это себе купить…
- Нет, я всё равно не въезжаю - зачем?
- Блин, ну, как ты не поймёшь это же такой драйв!
- У-у-у… Не, я то же самое по сто раз не могу покупать. Во-первых, это никаких денег не хватит, а во-вторых – это всё равно, что одно и то же кино по сто раз смотреть, драйва уже никакого….. Не-ет, я, если хожу, то каждый раз что-нибудь новое покупаю.
- У-у-у! Это, если каждый раз новое покупать, то никаких денег не хватит!

Двое хмурых девятилетних мужчин, едва видных из-под школьных рюкзаков. Что они там носят в таких рюкзачищах, эти нынешние? Последний раз я видела такие рюкзаки в фильме «Новобранцы идут на войну»… э-э-э.. какая это, бишь, была война? Не Первая ли мировая?
- Ой! – один из новобранцев притормаживает возле вывески. – Смотри, чего написано - Вен-ди.
- Это из книжки про Питера Пена. Тёлка его, короче говоря.
- А-а-а… Ничего. Фактурная. Только, по-моему, какая-то соплячка….

Может быть, по ночам к ним всё-таки прилетает Питер Пэн и уносит их хотя бы на время из этой чёртовой волшебной страны Гдетоздесь, где им всё никак не удаётся всласть побыть детьми?

Сквозь густую, с проседью листву какого-то помятого непроспавшегося дерева пробивается солнечный луч и с размаха втыкается мне в кольцо.
И я тут же вспоминаю, как совсем недавно, буквально на днях тоже была десятилетней женщиной, и сентябрь был такой же безмятежный, пахучий и томно-прозрачный, и я ехала с мамой на дачу к маминым друзьям, грациозно развалившись на скамейке электрички и обмахиваясь настоящим испанским веером. А на даче у маминых друзей меня тут же взяла в оборот какая-то дикарка, смуглая, как Маугли и безжалостная, как Питер Пэн
- Ну, что - в парк? - сказала она, вспрыгивая на подоконник и грозя кулаком фее, летающей над её левым плечом.
- Без взрослых? – радостно ужаснулась я.
- Без КОГО? – для приличия уточнила она.

И я вспомнила, что эти маугли и питеры пэны вообще не знают, что такое взрослые, и, радостно взвизгнув, как Маргарита, выскочила из своего величаво-жеманного образа и, разом помолодев до своих природных десяти лет, взвилась вместе с ней в небеса и полетела над дикими, беспредельными джунглями с корявыми, как баобабы, скамейками и плохо заасфальтированными дорожками.

Боже мой. какой это был драйв!
А потом, вдосталь упившись свободой и безнадзорностью, мы сидели в глубине джунглей и рылись в куче драгоценностей, оставленных там какими-то беспечными пиратами.
Дикарка не знала их названий и, выхватывая из кучи очередной самородок, вопросительно смотрела на меня, а я надувала щёки и выкрикивала наугад:
- Полупрозрачный кварц!
- Гранит!
- Сланец!
- Галька!
- Застывший гудрон!

Почему-то все более или менее стоящие драгоценности она забирала себе; мне оставался лишь какой-то щебень и осколки битого кирпича. Но я была так пьяна и счастлива, что мне было ничуть не жаль.
И вдруг в руке её сверкнуло и засияло на солнце нечто, разом пробившее моё сердце навылет.
- Полевой шпат, - совсем уж наобум сказала я и облизнула пересохшие губы.
- Мой, - кивнула она.
- А может.., - вскинулась я в робкой надежде
- Нет, - отрезала она и мгновенно спрятала эту Невозможную Красоту в какие-то свои потаённые дикарские защёчные мешочки.

И все оставшиеся тридцать с лишним лет я безнадёжно грезила о так и не доставшемся мне сокровище, пока однажды случайно не встретила его в кольце на витрине какой-то задрипанной ювелирной лавки.

Это был он. Я узнала его с первого взгляда. И лишь потом, чуть попозже, узнала, как его зовут на самом деле.
На самом деле я не так уж и ошиблась. Беломорит. Его зовут Беломорит.
И внутри у него тихо, тяжеловато переливается и плещется сонное ледяное море, а за ним простирается дивный, страшный северный мир, только что переживший Рагнарёк и благополучно этого не заметивший. Безнадзорный и беспредельный, как тот давний день, когда он встретился мне впервые.

Теперь я не расстаюсь с ним никогда.

А вы, если хотите, тоже расскажите мне про свой любимый камень, но – чур! – только про один. А то знаю я вас - расхватаете всю кучу, другим ничего и не достанется, кроме щебня и битого кирпича :)