Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Курсистка

(no subject)

Ужасно люблю вот этот ранне-весенний мир, когда он ещё боится гулять нараспашку, а только-только расстёгивает пару пуговиц у воротника. И сразу кругом столько опасливого, не верящего самому себе простора, столько контрабандной синевы. И, как в детстве, когда идёшь навстречу солнцу и жмуришься, веки кажутся оранжевыми, и в них вспыхивают зелёные и радужные круги. А навстречу тебе несут, подхватив под брюхо, провозвестника весны, отловленного где-то во дворе, где он эту самую весну и создавал. А провозвестник дёргает грязным хвостом, и на лице у него – смесь мечтательного удовольствия и терпеливого раздражения.

Со стороны монастыря идёт женщина, вся белая, вся в чёрном, пергаментное лицо, замкнутое на сто один засов, тонкий злой рот, удивлённые, как у Мадонны, брови, опущенные веки. Идёт – и несёт в себе что-то такое, что нужно нести, затаив дыхание и до предела напрягшись, чтобы не расплескать.
Заглядевшись на неё, я роняю перчатки.
- Ой, – говорит она и кидается их подбирать. А потом обдаёт меня таким лучистым, таким невозможно синим взглядом, что мне опять хочется прижмуриться.

- .. А ты скажи ему, что мне важен хомяк, а не квартира! – веско говорит кому-то в телефон проходящий мимо мужик. Всё-таки, хорошо, когда у людей твёрдые приоритеты.
Курсистка

(no subject)

Вообразите, на выставку «Альбер Марке. Распахнутые окна» стоит очередь. В этакую-то погоду - красота. Из музейных дверей временами высовывается рука и трясёт в воздухе объёмной шерстяной тряпкой: «Музейный плед! Кому согреться?» Очередь веселится, приплясывает и требует музейные сто грамм и полевую кухню. И всем хорошо. И солнце сияет в заиндевелых окнах, которые, ясен перец, никому и в голову не приходит распахнуть. Но дверь периодически таки-распахивается, впуская очередную партию ненормальных, и вот он уже – Альбер Марке.

Люди, он прекрасен. И Балчуг, оказывается, от Парижа всего-то в двух взмахах кистью, и набережная Мойки примерно там же. А если ехать от Гамбурга в дождливый день, то через четверть часа можно оказаться на окраинах Тёплого Стана – и наоборот. Ощущение узнаваемости сражает наповал, этот Марке, оказывается, в чём-то такой же, как Камиль Коро, который тоже писал свои пейзажи где-то под Калугой, а потом выдавал их за Прованс. И вот эта поэзия индустриального неуюта, эта мнимая случайность в выборе ракурса, этот дивный, холодный, мазутный космос, ощетинившийся корабельными мачтами и строительными кранами, отражающийся сам в себе и по обе стороны одинаково угрюмый и волшебный. Где дома похожи на спичечные коробки и каждый предмет отделён от мира чёткой чёрной обводкой, а мир при этом – совершенно беспределен и ни от кого ничем не отделён. И неповторимость мгновения. И не-цикличность времени. Завтра уже всё будет не так. как вчера, и никогда уже не будет так, как сегодня, поэтому лови, что поймаешь, и пришпиливай кистью к бумаге, пока оно не убежало навсегда.

А когда мы ехали домой, на стене перехода на кольцевую линию вздымали кубки какие-то весёлые зелёные люди и, судя по подписям, агитировали всё за то же искусство двадцатого века.
- Чокнемся с искусством двадцатого века! – сказала, глядя на них,5x6venik , и зелёные люди ужасно обрадовались, что их наконец-то поняли.

563f02f274af90edc56e643ed6a50407
доктор

(no subject)

Хорошо ехать на работу в воскресенье в пустом троллейбусе по спящему городу. Чувствуешь себя, как космический турист, забытый в луноходе. Холодно. Темно. Приборы в порядке.
И вдруг в дверь врывается местный лунный житель. Такой, не очень крупный, но, как и положено, с громадными глазами невозможной синевы.
- Мама, смотри! Все места свободны! Как же мы выберем, куда сесть?
И, пока мама копается в сумочке в поисках проездного, летит вдоль салона, почти не касаясь ногами пола, но умудряясь при этом грохотать и греметь, как полк шотландских барабанщиков. Увидев меня, резко тормозит и приземляется на сиденье напротив:
- Тётя, смотрите! Ййауза! Это Ййауза!
Все реки мира во главе с Ниагарским водопадом остановились бы и замёрзли от зависти, услышав, каким тоном приветствуют их несвежую убогую родственницу. Я сама смотрю на неё во все глаза, как будто в первый раз.
- Тётя, - говорит мой проводник по новому неведомому миру, - а вы знаете – что! все трамваи! едут! в Сокольники?!
- Все до единого?
- Все! – Махнув крылом, он показывает направление. – А нам туда не надо. Поэтому мы едем в трол-лей-бу-се! А вы – (подаётся вперёд, расширяет глаза и понижает голос до шёпота) – вы хоть знаете, куда он идёт?

Подоспевшая мама зачем-то забирает его на другое сиденье. Видимо, из опасения, что он выдаст мне слишком много здешних тайн. Пока он не улетел, я успеваю всучить ему мелкого тряпичного зайца, который давно томился у меня в сумке, ожидая, когда его освободит какой-нибудь добросердечный абориген.
- Скажи тёте «спасибо», - вздыхает мама.
- Тётя, - говорит он, - вот увидите: он только сперва будет скучать, а потом жизнь тааак закрутится – уууу, только держись!
- Не приставай ко взрослым, - вздыхает мама.

А в троллейбус тем временем втискивается рослая дама-полицейский, на ходу докладывая кому-то в телефон:
- Ну, всё, я его посадила, теперь можешь спать спокойно… Ну, как – куда? В поезд. А ты думала - куда?
бодрость

(no subject)

Лопасня-Зачатьевское – увесистый полусонный рай, подёрнутый ряской и задёрнутый кружевной занавеской. Липы, дубы, лестницы, нечищеные пруды, заросшие фонтаны. В церкви пахнет сундуком, мёдом, пыльным вышитым бархатом и ещё чем-то сладостно провинциальным. От усадьбы веет одновременно сказочным дворцом и деревенской избой. Духота и прохлада, погребная сырость и полуденный жар. И яблочный дух по всем углам, и солнечные пятна по всему полу – усадьба, настоящая, а вы как думали.

Сотрудники в подробностях рассказывают биографию каждой чашки. Чашки стесняются и пламенеют маковым румянцем – чудо, как хорошо, на фарфоровых-то щёчках. При приближении директрисы канделябры загораются сами собой, потому что она там – как Штольц посреди всей этой нежной обломовщины. Так, здесь не задерживаемся, бежим-бежим-бежим, иначе ни черта не успеем, впрочем, стоп, секундочку, обратите внимание на этот изразец…. И, повинуясь её командам, экскурсия тормозит на полном скаку, и застревает на полчаса возле каждого изразца, возле каждой трещины в паркете, и под её страстные комментарии начинает грезить вместе с домом и подглядывать его сны – ах, какие сны, ребята!.... А на книжном шкафу хихикает Вольтер, а со стены одобрительно хмурится Пётр, а за окном – тяжёлый, как золото, райский свет, и синь, и пыль, и местный сторож на куче листьев.

Хороший, говорят, сторож, и музейную мебель когтями не дерёт, разве только для того чтобы показать, что под обивкой кресла - дворцовый инвентарный номер, и вообще, таких кресел нигде больше нет, даже в Петергофе.

DSC02168

Collapse )
DSC02212
Leserate

(no subject)

Хорошие люди попросили перепост, что я и делаю.
К постановке можно относиться по-разному, но пьеса, вроде, неплохая. И издание обещает быть как минимум роскошным.

Оригинал взят у gerynych в HAMLET.THE BOOK. МЫ СТАРТОВАЛИ!
#DavidTennant #Hamlet #Shakespeare Дорогие друзья! Рады сообщить, что проект Hamlet. The Book стартовал на planeta.ru!

Мы тут: http://planeta.ru/campaigns/hamletthebook


✔  Кратко о том, как помочь проекту можно прочитать тут: http://www.dtbooks.net/p/hamlet.html

✔ О том, как заказать свою акцию подробно читайте тут: http://planeta.ru/faq/article/7!paragraph46

✔ Для того, чтобы оплатить свой экземпляр, вам надо будет зарегистрироваться на сайте Planeta.ru - нам необходимы ваши контактные данные, чтобы выслать заказанную вами акцию.

✔ Платить можно из любой точки планеты онлайн банковской картой или десятком других способов: Яндекс.Деньги, Webmoney, Qiwi-кошелек и другими способами (Paypal нет!)

✔ Подробнее об оплате читайте, пожалуйста, тут: http://planeta.ru/faq/article/8!paragraph54

✔ Обратите внимание, что мы будем признательны за любую сумму!

✔ И не забывайте, что вы ужасно поможете проекту, если поделитесь им в социальных сетях - для этого рядом с проектом на планете есть кнопки перепоста!! Пожалуйста, делайте перепосты оттуда - тогда сразу будет видно наше замечательное видео.

Поехали?

Курсистка

(no subject)

Вечером трамвай полон романтических парочек. Может быть, я что-то упустила, и теперь высшим шиком считается с помпой прокатить девушку на трамвае.

Одна из этих парочек сидит напротив меня; он смотрит на неё, она – куда-то вглубь вагона.
- Смотри, смотри, как он смеётся!
- Кто? – спрашивает парень, не сводя глаз с её завитка на щеке.
- Да во-он, карапузик…. В жёлтом комбинезончике.
- А-а-а, - мычит парень, улыбаясь завитку.
- Ой, смотри! Пустышку бросил! За-айчик….
- Кто?
- Да вон же, мальчик маленький, у женщины на руках. Такой пупсик, да?
- А-а-а. – Он улыбается мечтательно и протирает рукавом её отражение в стекле.
- Ой. Смотри! Глазки закрыл! Устал, маленький…
- Кто?

Она поворачивается к нему, победительно вскидывает бровь и проводит пальчиком ему по губам.
- Забей. Не отвлекайся.

Парочка позади меня тоже в беспокойстве.
- Слушай, а на какой остановке нам выходить? Ты помнишь?
- Ха! Да хоть на какой! Можем вообще хоть щас выйти!

Потрясённая его гусарской лихостью, она послушно выбирается из пространства между сиденьями и семенит за ним на каблуках, пока о мужественно рассекает толпу плечом.

***
Дни – серые, лишь с лёгкой неубедительной подсветкой.
Вдруг стала понимать, насколько красив серый хрустальный мир. И то, что хрусталь этот сто лет не протирали, и он покрыт копотью и водяными подтёками, только придаёт ему аутентичности. На сером мосту нарисован серый поезд, идущий в серый город с серыми башнями и колокольнями. В бесконечном количестве оттенков серого – море хрупкой завораживающей изысканности и ничего такого, о чём вы подумали. В названии гостиницы «Погости!» предсказуемо не горит буква «и». В сочетании с восклицательным знаком это выглядит предсказуемо оптимистично.

Лимб тоже может быть до невозможности отрадным и разнообразным. Я подхожу к зеркальной витрине и вижу, как я бледна и хороша собой. Как хорошо выцветать и терять контуры, маскируясь под общий серебристо-хрустальный колорит, в котором ты плаваешь, шевеля жабрами.

***
И опять – трамвай, а рядом с ним – машина, увозящая в заднем зеркальном стекле кусок монастыря с сияющими на невидимом солнце куполами.
Мы едем и едем; трамвай – сзади, машина – чуть спереди, настоящий монастырь уже давно скрылся за поворотом, а тот, что в стекле, и не думает исчезать, и светится, и сияет, и небо над ним – райское, лазурно-золотое, ни единой искоркой не напоминающее то, что висит у нас над головой, плачет и харкает мокрым снегом.
бодрость

(no subject)

- Давай, ты будешь Гитлер, а я - партизан! – предлагает моей собаке кошка, живущая в зоомагазине и притворяющаяся, что работает там дегустатором мышей сухих кормов. И, пока мы с собакой покупаем себе шампунь и колбаски, ползает мимо нас по-пластунски, прячась за банками с этими самыми кормами, и выпрыгивает оттуда боком, вздыбив хвост, и вскакивает на прилавок, чтобы в нужный момент броситься нам наперерез и отрезать путь к отступлению.

Моей собаке это не нравится. Она не понимает, как она со своими кроткими еврейскими глазами, марксистской бородой и отвращением к насилию и вегетарианству может быть Гитлером. И она не понимает, зачем партизану нужно всё время с шипением скакать через Гитлера туда-сюда, как через цирковую тумбу. Но, верная своему отвращению к насилию, терпит и только вздыхает.

Когда я единственный раз в жизни отдыхала в Сочи в санатории, там была одна дивная дама. Очень пожилая и безумно колоритная.
Врач прописал ей ежедневный бассейн, а она не умела плавать. И все предписанные врачом тридцать пять минут болталась у бортика, вцепившись в поручень, пока тамошняя мелкота играла с ней точно в такого же Гитлера, сигая через её голову в воду и с победительным визгом выпрыгивая обратно. Меня эти ежедневные процедуры страшно занимали, и в особенности – та терпеливая, отрешённая кротость, с которой она им подчинялась.

Мы познакомились. Оказалось, что она включается и работает только в браузере «опера», потому что ничем, кроме оперы, не интересуется. Но как только я приноровилась выводить её из спящего режима и выучила несколько действующих паролей, наши беседы пошли, как по маслу.

Она была неописуемо прекрасна. Вместе с ней мы ходили к наглухо запертому зданию местного оперного театра, чтобы потрогать его стены, поцеловать его замок и поулыбаться его окнам. А однажды пошли искать дом-музей Валерии Барсовой, который она уже искала без меня накануне и теперь совершенно точно помнила, где он находится.

Проблуждав по тёплым кривым улицам часа полтора, мы высмотрели, наконец, двух барышень здешнего, но интеллигентного вида, и ринулись к ним за помощью.
- Вы не подскажете, где тут музей Барсовой?
- Бабушка, а вы у нас вчера уже спрашивали! – обрадовалась одна из барышень, с нежностью глядя на мою спутницу.
- И позавчера, - прибавила другая, но уже явно приврала для красоты. Хотя….

Музей Барсовой оказался на соседней улице, и охранял его чудовищных размеров бурый псек, которого приютили тамошние сотрудники, но не сумели внушить ему, что это – не его личный дом-музей. Умилостивить его нам удалось только тем, что мы нечаянно с первой попытки угадали, как его зовут.

Зайчик. Конечно же, Зайчик.
бодрость

(no subject)

Новейшая московская архитектура - какой-то постмодернизм в квадрате.
Нет, не постмодернизм. Пересказ "своими словами". Краткое содержание викторианства, краткое содержание готики…. Косноязычный этот лепет радует мне душу необычайно. Я хожу по этим нарисованным улицам и чувствую себя внутри комикса. А как стемнеет, выхожу на балкон, любуюсь разноцветным ночным бредом Москвы-Сити и понимаю, что на самом деле я персонаж фантастической повести начала семидесятых - про инопланетян и чудесные города. Меня выдали нынешнему столетию в обмен на десять кило макулатуры. Интересно, на черта я ему?

А утром бегу к остановке, и вокруг шелестят, переворачиваясь, страницы какой-то детской книжки – старое издание, едва ли не пятидесятых, потрёпанное и смутно любимое. Выцветшие старательные картинки – небо, зелень, трамвай, высотка, поливальная машина….
- Не подходите к трамваю сзади! – просит громкоговоритель.

***
Деревенская архитектура тоже хороша. Старорежимные избы, интеллигентные дачки с верандочками – «ах, у меня, между прочим, двоюродный дом в Переделкино, так там Чуковский жил»… Новейшие постройки, объединённые общим стилем «что выросло, то выросло». Избы древние, морщинистые, крыши надвинуты на окна, как старушечьи платки. Дачки тоже старенькие, дощатые, невесомые, - скрипят и молодятся. И палисадники. Перед избами всё засажено чистейшими отборными лопухами, из-под которых кое-где пробиваются флоксы. Перед дачками всё чистенько, налысо выбрито и трогательно пародирует английский садик. Дачки вообще все сплошь англоманки и прочую местную архитектуру жалостливо презирают. Новейшие храмины считают их ломаками, но что они в это понятие вкладывают, трудно сказать. А сами такие купцы-купцы – пыжатся, выпячивают фасады и утопают, как в подушках, в доморощенных тропиках, страшно похожих на райские сады, какими их рисуют на иконах.

А перед нашим домом растёт реликтовый крыжовник, который ещё помнит царя. Ну, то есть, это он сам так думает, что помнит, а на самом деле царь к нам так ни разу и не заезжал.

бодрость

(no subject)

Авангард отдельно прекрасен арками и подворотнями. Проходя через них, чувствуешь себя духом праведного верблюда, входящим в рай через игольные уши - поначалу не то чтобы узко, а как-то стрёмно: темно и пахнет чем-то не тем, сомнительным, не садовым; а потом, как внюхаешься, понимаешь: это же пригорелым вареньем пахнет, и наверняка яблочным! Над одной из арок написано: ТИХО, СВОЛОЧИ! И сразу ясно, что это примерно то же, что написано над воротами какого-нибудь траппистского монастыря – во всяком случае, смысл тот же, один в один. Я думаю, если бы Святой Бернар не был стеснён соображениями условной куртуазности, он именно так бы и написал… И там и вправду как-то так блаженно тихо, в этом дворе, что даже стук каблуков гаснет, едва оторвавшись от земли, и эхо собачьего лая, поперхнувшись, увязает в райском пригоревшем аромате. На балконе второго этажа сидит густо татуированный мужик с ведическим лицом и в драных трениках и, сложив пальцы кольцами, подключается к ноосфере. Подойдя ближе, я вижу, что это не кольца, а кукиши. А над следующей подворотней написано “Fuck йу Polizei”, и я раздумываю туда заходить, хотя понимаю, что ко мне это, скорее всего, не имеет отношения.

В витрине под вывеской «100 % сантехника» стоят шикарные китайские вазы – неужто ночные?... красота, красота!... «Сome in!» начертано краской на оконном стекле первого этажа, и створка так славно, так лукаво приоткрыта, а на подоконнике – коробка из-под вафельного торта «Арахис» и пустая, но какая-то до ужаса благородная, осанистая бутылка. Удивительно, насколько он доверчив, этот авангард, даром что строился в середине двадцатых. Окна нижних этажей чуть ли не вровень с землёй - и вправду можно без труда перешагивать через подоконники; стены наискось исчерчены ржавыми пожарными лестницами; и кто там сидел в душе у архитектора, идеалист или домушник, теперь уже вряд ли кто скажет…. А сквозь следующую арку отлично просматриваются новостройки, сложенные из конструктора «лего» - такие шикарные и эфемерные, что боишься дыхнуть в их присутствии. Над ними висят жёлтые и розовые подъёмные краны – несомненно, тоже пластмассовые. Красота-красота.

А ещё в двух-трёх подворотнях оттуда – Донской монастырь. Одна из угловых башен огорожена забором с вывеской: «Осторожно! Обвал стены! Приносим извинения за временные неудобства!» Нет нужды говорить, что стена эта обваливается с 1721 года – говорят, об этом есть упоминание в каких-то документах. Учитывая то, что мы все здесь временно, этот штамп с извинениями я бы ставила на каждом свидетельстве о рождении.
Курсистка

(no subject)

Боже, какое небо было позавчера.
С детства не видала таких прозрачных облаков. Я думала, такие шили только в семидесятые.

Они были так небрежно, так тюлево наброшены на здоровущие влажные звёзды, и те смотрели из-под них, как смотрят испанки из-под мантилий в старинных спектаклях: с ненастоящей страстью и настоящей мечтательностью.

И Юпитер был совершенно рождественский.
И Марс на радостях, что к нему вот-вот ломанутся гости, начистился и рассиялся до неприличия.

Я представила себе, как сейчас по нему, пыхтя, ползает марсоход, такой маленький глазастый пылесосик; собирает в горсточку всякий органический и неорганический хлам, а марсиане, встретив его, осторожно через него перешагивают и идут себе по своим делам, улыбаясь в зелёные бороды

***

Эгоцентрик всегда раздираем противоречием. С одной стороны, ему хочется, чтобы его слушали, открыв рот, и непрерывно им восхищались. А с другой стороны, ему ужасно жаль каждой минутки СВОЕГО драгоценного времени, потраченной не единственно на СЕБЯ, а вынужденно разделённой с какой-либо человеческой особью.

***
5x6venik приучила меня ходить по городу и видеть дома.
Удивительное ощущение. Где я была все эти сорок с лишним лет? Где эта планета Вечных Сумерек, по которой меня, чертыхаясь, носили мои безусловные рефлексы, в то время как все прочие каналы восприятия блаженно дрыхли и грезили о Несбывшемся? А теперь – боже мой! – я ЗНАЮ, как выглядит улица, на которой я прожила последние лет тридцать. Прежде я не могла ответить ни на один вопрос заблудившегося в моих окрестностях странника и от стыда притворялась, что эти окрестности не мои. А ныне, когда я рассказываю тому же страннику про дом, в котором находится ЖЭК, а заодно про окружающие его дома и пространства, странник смотрит на меня со странной улыбкой и рефлекторно шарит в кармане в поисках конфетки.
- Скоро у тебя в районе не останется чистых стен, - предупреждает 5x6venik – Ты их все изгадишь своим уникальным подписывающим взглядом. Посмотришь на дом – а на нём так крупно, стыдливо проступает: «1927 год. Архитектор Забубенский».

Издевается, - подумал Мюллер.
Но этак я, чего доброго, дойду до того, что стану узнавать в лицо соседей по подъезду.

***
Та же 5x6venik придумала замечательно название: «Музей непонятного искусства»
Я прямо так и вижу этот музей.
Первый зал: «Искусство, непонятное зрителям»
Второй зал: «Искусство, непонятное критикам»
Третий зал: «Искусство, непонятное авторам»
Четвёртый зал: «Искусство, непонятное самому себе»

Ну, и так далее – много, много залов.
И зрителей не то чтобы много, но и не мало, доложу вам.
Они ходят по залам с тихими непонятными лицами, а экспонаты смотрят на них из своих рам и витрин и думают: «Во! Чёрт те что…»