Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

бодрость

(no subject)

Чёрт возьми, вот эта луна в радужном морозном круге и мелко дрожащий от холода воздух – люблюнимагу. И ни одной звезды. Куда они все подевались?
- Ну, что ты делаешь-то? – кричит кто-то кому-то внутри романтично заснеженного гаража. – Летом-то как открывать будешь?
- Летом, бля... Каким ещё летом?!
Вот так люди и теряют веру и становятся нигилистами.
- Покупаем сари! – призывает в темноте чей-то бодрый простуженный голос. - Быстро покупаем, осталось всего три штуки!

***
А вообще – со страшной силой хочу в Ярославль.
Погулять по обратной стороне Москвы, как по обратной стороне Луны. Посмотреть, как солнце зажигается от куполов и как потом они весь день гордо друг в друге отражаются. Погладить тяжеленые перила в антикварном подъезде, тесном и необъятном, как будка Доктора. Выбрать льняную рубашку для подруги (в её свободолюбивом окружении такие любят) - и только дома, в гостинице обнаружить, что она, в смысле, рубашка, ужасно похожа на наркомовский френч самого что ни на есть диктаторского фасона. Полюбоваться, как впряжённые в одну телегу трепетный обком КПСС и суровый храм Ильи-Пророка честно тянут на себе весь окружающий архитектурный ансамбль. Хлебнуть глинтвейна, погреться в кофейне, поймать убегающую по снегу фальшивую звезду и сунуть в варежку. А потом забыть про это и удивляться - откуда в варежке дыра, надо же, из какого дерьма вяжут.

Дивный город, и вправду как отколовшийся и уплывший за соседнюю грань кусок воображаемой Москвы. Конфетки, бараночки, облупленные фасады, обледенелые дворы. А в бутике на улице Собинова (или не Собинова, а вовсе Андропова?) продают шикарные чешуйчатые платья для волжских русалок. Сейчас-то, это, положим, так же неактуально, как сари, сейчас русалки спят, намертво вросшие в лёд, как анабиозные лягушки. Кстати, легенда о том, что заколдованные царевны спят непременно в хрустальном гробу, пошла именно оттуда, от русалок. А вовсе не от фильма «Пассажиры», как раньше считали учёные.

DSC05949
внутренняя мышь

(no subject)

В метро напротив меня сидели эльфы.
Он – довольно крупный для своей расы, кряжистый и хмурый - а кожа нежная, как у девушки, и эти их средиземские интонации, узнаваемые с полтона. А по ней видно, что она уже не совсем эльф, излом бровей уже не тот, да и улыбка совершенно женская. И вот они сидят, такие дивные, все в фенечках и рюкзачках, и чертят на пергаменте план будущего квеста.
- А вот здесь кровать поставим – смотри. А тумбочку сюда передвинем.
- Спохватился, ага. Я её вчера уже передвинула.
- Ты? Двигала тумбочку?!
- А что такого-то?
- Не, ну, посмотрите на неё – «чётакова»! Ты, вообще, соображай, что делаешь! Какие тебе сейчас... тумбочки?
Она смотрит на него из-под чёлки и покусывает губу. До чего оба хороши – сил нет. И дорога им, похоже, предстоит долгая.

***
Бабушка и внучка идут по дорожке к детскому садику; у обеих задумчивые невыспавшиеся лица. У бабушки в свободной руке сумка с торчащими из неё лиловыми тряпичными ушами, внучка держится свободной рукой за хвост перевёрнутого мамонта – крепко и горько, как за нить Ариадны.
- ...А потом… в общем, всё хорошо было потом. Они поженились, усыновили племянников….
- Позенились?
- Ну, да. А как же? Поженились, котят усыновили, взяли кредит, построили дом…. Завтра будет новоселье, на всю улицу веселье. Тили-бом, тили-бом….
Вот так и выращивают фикрайтеров, - думаю я.

***
- Представляешь, - хвастаюсь я перед одним своим восьмилетним знакомым, - там, где я родилась, вообще не было никакого интернета.
- Вы, значит, не в Москве родились? – уточняет он и морщится, силясь представить себе эту невозможную глухомань.
- В Москве. Но в шестьдесят седьмом году.
Он опять морщится, силясь понять, в чём подвох. Потом проясняется лицом:
- А! Это тогда было, когда его ещё не обнаружили!

Не «ещё не изобрели». И даже не «ещё не открыли». Ещё не обнаружили.

Божемой, они же и вправду свято убеждены в его абсолютной объективной реальности. Конечно, он, как мирный атом, как палочка Коха, существовал ВСЕГДА, сам по себе, в воздухе, в пространстве, в атмосфере. А потом мы научились его распознавать, отлавливать и использовать в собственных интересах. И как знать, может быть, они, думающие так, не так уж и неправы.

***
А мне между тем предстоит месяц в деревне. Интернет там всё ещё дикий и неуловимый, поэтому счастливо всем оставаться, буду скучать. Обещаю по возвращении чаще сюда наведываться, а то совсем забросила свою жежешечку, свинья такая. А, как справедливо говорят в народе, не в лайках счастье, а в задушевной беседе.
Всех вас люблю, правда! Не шалите тут.

DSC02822
Курсистка

(no subject)

Мы с 5x6venik бежим через мокрую ночную Москву, а она отражается сама в себе, вся двойная, зеркальная, опрокинутая. Жёлтые и алые огни путаются под ногами, вытягиваются в спиральные столбы и уходят куда-то совсем уж в нижний мир, к центру Земли

И запыхавшийся девичий голос у нас за спиной:
- А я ему говорю: «Ты меня не воспринимаешь? Ну, это ж отлично! Давай поженимся!»
- Очень правильный подход, - говорит мне 5x6venik. – Очень, очень разумный.

А те, что были сзади, обгоняют нас и бегут впереди. Тоже, как и мы – к метро. Как будто оно нас всех не дождётся, закроется раньше времени и стартует, как ТАРДИС, куда-нибудь в мокрый космос.

***
А на следующий день 5x6venik пишет мне из Марселя: «Мост в никуда, вход по билетам» - объявил экскурсовод».

Разумеется, мне тут же остро захотелось.
И в ту самую минуту, как мне этого захотелось, Collapse )
бодрость

(no subject)

Вечером, когда идёшь домой, воздух такой густой и безвоздушный, что, пока не отрастут жабры, плавать в нём затруднительно. Всё время хочется ринуться наверх и глотнуть кислорода. А так – ничего, красиво - зеленоватый, неспешный подводный мир: повсюду мутные огни, водоросли, щербатое, выложенное брусчаткой дно и грустные песни китов, которые что-то на этом дне утрамбовывают.

А местные подводные жители вообще очень образованные. Много читают, ага. А я мимо них плыву и тихо радуюсь.
- … Кто, кто? Скребицкий? Погоди, а кто это? Детский писатель-натуралист? Подожди… как это – детский и натуралист? Что за натурализм такой для детей, разве можно? Совсем обалдели, бог знает что, печатают…

- .. Книжка? Ну.. как тебе сказать… Хорошая книжка, только очень старинная. В общем, по большому счёту она про приключения одного турка. Как он приехал в Москву… то есть, не в Москву, в куда-то там… в дальнюю какую-то Россию … Ну, и вот.. .и там про всякие его приключения… Понимаешь, он бедный. То есть, не в смысле «бедный», а в смысле, денег у него нет, а так он, вообще-то, хороший… Ну, не в смысле – «хороший», а в смысле – один раз можно прочитать.

Я ненадолго перестаю шевелить плавниками, чтобы тайком послушать про приключения бедного турка в дальней России, и где-то на третьей минуте догадываюсь, что книжка, по большому счёту, называется «Двенадцать стульев». Не в смысле стульев, конечно, а в смысле бриллиантов… А навстречу мне уже плывёт, сверкая бриллиантами, несказанной красоты русалка и тоже говорит с кем-то невидимым через трубку от акваланга.
- Как я дошла до такой жизни? Ха! А докуда я ещё, спрашивается, могу дойти в таких туфлях? Между прочим, на этот сезон они у меня е-дин-ствен-ны-е!

Где-то сбоку, смутно светясь и побрякивая, проходит батискаф «Аннушка»; из-за поворота выплывают ещё два каких-то потных водолаза, их контуры колеблются и расплываются в тёплой зелёной мгле.
- Вячеслав Аркадьевич, я так за вас рад! Так рад, что вы нашли свою вторую половинку!
- Да, да… Но это по пьяни, Вася! Исключительно по пьяни!

Боже, как хорошо.

Впрочем, дома тоже хорошо.
Домашнее моё привидение внезапно бросило курить. То есть, табаком у меня дома теперь совсем не пахнет, и это как-то настораживает.
Но ходить – ходит. Половицы в коридоре, как скрипели по ночам, так и скрипят. Этак вдумчиво и тяжеловато.

Оно ходит где-то то пяти утра и временами что-то бормочет. Иногда мне кажется, что это латынь, а иногда – что совсем даже не латынь.
бодрость

(no subject)

Только что мир был ртутный, кислый, тускло-серебряный, и вдруг на него навалили горы сахарной пудры. И даже фонари стали светить по-другому – как-то вкрадчиво, словно из-под одеяла.

Жёлтые стены сталинских домов едва виднеются сквозь грубое, сногсшибательно красивое белое кружево. Надписи на увешанной сосульками трубе с помощью неожиданно мягких эвфемизмов рассказывают о том, что их автор собирается в ближайшее время сделать с «Зенитом», «Локомотивом» и какой-то Эльвирой. По кромке кривого балкона синхронно скачут воробьи, сбивая тонкую наледь и с удовольствием наблюдая за тем, как та бесшумно падает в глубочайшие, уже подкисающие на солнце сугробы
- Ну, надо же – опять тёплый фронт откуда-то идёт! – сетует какая-то бабка. – А мы ждём, как дураки! Немцев в своё время под Москвой остановили, а какой-то там тёплый фронт – не можем!

В душе я настолько на стороне этой бабки, что уже готова вместе с ней записаться в ополчение. Хотя снежные лужи, наглеющие на глазах в предчувствии фронта, пахнут совершенно божественно – чистейшим астраханским арбузом. Нюхая их, я ни к селу, ни к городу вспоминаю, как когда-то в детстве справляла день рожденья Александра Грина, но никого из друзей пригласить уже не могла – на исходе каникул все сбивались в стаи и улетали в Москву. С горя я пригласила на арбуз нескольких соседских кур; они сперва отнеслись к этому недоверчиво, но потом пришли, и, деликатно гадя, ходили по столу, и сонно, сладострастно квохтали, выбирая из мякоти семечки; а я в это время сидела в сторонке в нарядном платье, декадентски заламывала бровь, глядя на страшную фотографию Грина в рамке, вдыхала всей грудью разлитую в воздухе сладчайшую медово-снежно-арбузную свежесть и думала о том, какая я гордая, одинокая и всеми на свете отвергаемая.

А ещё, глядя на сегодняшний снег, я вспомнила, что тот отпечаток с раскинутыми руками, который остаётся в нём после того, как ты оттуда встаёшь, называется «исусик». По крайней мере, так говорила моя бабушка.

***
Сумасшедшая читательница Реддис опять плакала сегодня, сидя на банкетке.
- Я знаю, - говорила она мне, - вы меня ненавидите.
- Помилуй бог, - говорила я ей, пытаясь мысленно погладить её по голове, но как-то всё промахиваясь.
- Нет, я знаю, - возражала она и сморкалась во что-то большое и клетчатое. – Вы сегодня два раза окна открывали. И мне говорили: погуляйте пока, пожалуйста, а то простудитесь.
- Не плачьте, - говорила я ей. – Ну, хотите – я никогда в жизни больше не открою ни одного окна, как бы они меня об этом ни просили?
- Дело не в окнах, - всхлипывала она. – А зачем вы так ласково со мной разговаривали? Зачем издевались?!
- А давайте, вы жалобу на меня напишете, - говорила я ей. – Знаете, как полегчает? О-о-о!
- Вы думаете? – вздыхала она и горько мотала серьгами, не веря в возможность исцеления.

А потом подошла ещё одна. Не Реддис, но на вид – что-то в том же роде. Я было струхнула, но она не стала плакать, а попросила меня прочитать ей по-латыни «Отче наш». Если можно, три раза подряд, и медленно.
- Вы можете найти в Интернете…, - попыталась было я.
- Вот уж нет, - возмутилась она, и мне пришлось читать. Она слушала, набожно прижимая к груди руки и шевеля губами. Образовавшаяся сзади небольшая очередь с книгами не только не решилась кощунственно прервать, но даже как-то, вроде бы, мысленно включилась в процесс. В воздухе заколебались невидимые свечные огни; отчётливо пахнуло тёплым воском, ладаном и лакированными церковными скамейками. Где-то наверху, над десятитомным Оксфордским словарём гулко кашлянул и тотчас стыдливо умолк орган, но этого уж, по-моему, точно никто, кроме нас со словарём, не услышал.

Безумный день! Одна надежда: может быть, в финале на мне всё-таки женится Фигаро?

***

Фигаро не женился и даже не проводил до дома, пока я шла с работы. Зато по пути, пользуясь этим, я зашла в парфюмерную лавку и купила себе губную помаду цвета мокрого асфальта и мужские духи «Компрачикос». Прямо вот так и называются. И пахнут, между прочим, обалденно, и действуют именно так, как описано в инструкции у Гюго. До сих пор всё бегаю и смеюсь.
бодрость

(no subject)

Боже, какой мороз. Какое счастье!

Город пустой, лёгкий и ломкий, как картонная декорация. Над головой – Млечный путь из длинного дымного шлейфа, намертво вросшего в ледяную черноту. Под ногами – гулкая, отчётливая пустота; вся земная сердцевина вымерзла и рассыпалась на осколки; чуть посильнее топнешь – и провалишься к антиподам. Всё лицо не то в пощёчинах, не то в поцелуях – красное, толстое, хрустящее. Щёки горят, на губах – трещинки. У ордосских монголов есть поверье, что когда губы так обмётывает - значит, тебя в них лизнула Большая Медведица.

А пока я иду домой, у меня дома звонит телефон. Папа, не просыпаясь, поднимает трубку и говорит в неё:
- Нету. Уехала она, уехала. В Тобольск. Не звоните.

Как раз в это время ему снится Тобольск, поэтому он так и говорит. Когда-то он часто бывал там в командировках.
- Э, - недоверчиво отвечает трубка и переходит на гудки.

А я к этому времени уже слезаю с Млечного Пути и отряхиваю звёзды с сапог, поскальзываюсь на красивом сталагмите из собачьей мочи, выросшем у подъезда, поднимаюсь по такой же гулкой и картонной, как асфальт, лестнице, вдыхаю по пути котлетные релаксанты, сочащиеся из-под соседских дверей, здороваюсь с пасюком около мусоропровода и захожу в квартиру.
- Ну, как Тобольск? – сквозь сон спрашивает папа.
- Папа, откуда ты знаешь? – изумляюсь я. Потому что я действительно была на лекции, посвящённой Тобольску, но не успела ему об этом сказать.
- Что ж я, не знаю, где проводит время моя дочь? – хмыкает папа и поворачивается на другой бок.

А в Тобольске, между прочим, в своё время был не только Шерлок Холмс, но и Робинзон Крузо. Правда, Шерлок Холмс там ко двору не пришёлся, потому что слишком много интересовался, чем не надо, вот ему памятник и не поставили. А Робинзону – поставили. Не верите – поезжайте, посмотрите.
Курсистка

(no subject)

Вот это чистая правда, что плохо не прояснять отношения до конца. С Прагой мы их, к примеру, так и не прояснили.

Между прочим, я не сделала ей ничего плохого. А она с самого начала смотрела на меня так, как будто это я вводила туда танки. Причём вот буквально вчера. Причём лично сидела в каждом из них.

Иногда она мне снится. Мёртвая, колючая. Невыразимо прекрасная. Страшная, как предрассветный сон медиевиста. Камень, бронза, небо, хрусталь. Я просыпаюсь, охрипшая от препирательств, с мокрыми полосками на щеках. И понимаю, что боюсь туда ехать, боюсь выяснять эти чёртовы отношения – иначе она либо вытолкнет меня вновь, на этот раз куда более энергично и болезненно, либо поглотит с потрохами, так, что уже нипочём не выберешься.

Как только начинается первый снег, она тотчас просачивается сквозь Москву, и тогда каждый мост начинает казаться Карловым. Ужас. За одну только вчерашнюю прогулку по Москве я насчитала пять Карловых мостов – три через Яузу и два через Влтаву. И от летящего в лицо снега пахло ванилью и жареными каштанами, а на одном из Карловых мостов – по-моему, на Андронниковом - вместо привычного пьяного мужика с гармошкой стоял другой мужик, тоже пьяный, и играл на хрустальных бокалах, наполненных мёрзнущей на ходу грязновато-хрустальной водой. А на Салтыковском торговали картинками с видом Златой Улички, плавно переходящий в Малую Ордынку, и собора Марии Тыньской, выглядывающего из-за церкви Николы в Котельниках . И всё это, конечно, был сплошной морок и наваждение, особенно магазин «Злата Прага", в очередной раз встретившийся мне то ли на Пушечной, то ли на Рождественке.

Вот какого чёрта я туда попёрлась? Жуткое, гулкое, неприветливое место, такое же странное и безвкусное, как, собственно, сама Злата Прага. Белые облупленные двери выше потолков, потолки с псевдоготическими стрелками, хрустальные люстры на цепях между столбов, как гробы спящей царевны – мечта любого нэпмана конца семидесятых. Маленький металлический дракон, с разлёта упавший мне в ладонь и уютно свернувшийся там в обнимку с синей хрустальной горошиной.

Дивный, неописуемый дракон.
С игольчатой севрюжьей спиной и рогатым лицом грустного, всепонимающего козла.
С яркими, огненными, зелёными глазами и пушистым, как у лайки, хвостом.
Весь в сине-зелёных переливчатых бликах, как какой-то незапамятный, любимый с детства витраж, увиденный то ли в пещере Хозяйки Медной Горы, то ли на станции метро «Новослободская».
Ах, боже мой, люди, какой дракон!

И я бы даже поверила, что это Прага сама, сама протягивает мне руку и предлагает взять-таки тайм-аут в наших вечных Выяснениях Отношений, если бы не заподозрила, что и этот дракон, как и всё на этой земле, тоже сделан не там, а в Мэйд-Ин-Чайне…. Нет, даже определённо в Мэйд - уж слишком аутентично он выглядел.

Одного я только не пойму: почему именно сегодня мне прислали ссылку с предложением пройти тест на шопоголизм? И дракон, приколотый к моей блузке, щурит свой двусмысленный хрусталь в длинных китайских глазах и тоже – не понимает.

К чему бы это, дамы и господа?


1e1073f5c0fb
бодрость

(no subject)

Встрёпанная интеллигентная девушка, склонив голову к плечу и затолкав руки в обрывки джинсовых шорт, старательно несёт на лице транспарант: «Как я устала от вас, идиоты!» . Видно, что нести ей его трудно. Она даже взмокла от усердия, но всё-таки не сдаётся и не позволяет себе его перечеркнуть хотя бы мимолётной улыбкой.

***
Мужик на перекрёстке перебегает дорогу на красный свет, двигаясь при этом враскорячку, расставив ноги и опираясь строго на пятки. Оборачивается, убеждается, что красный свет всё ещё горит и, лавируя между задыхающимися от злости машинами, перебегает дорогу обратно – на этот раз уже на цыпочках, как заправская балерина. Останавливается на тротуаре и, тяжело дыша, с любопытством наблюдает за тем, как остальные граждане переходят дорогу самым тривиальным способом, да ещё и на зелёный свет. Видно, что это зрелище искренне его занимает.

**
С этим темпоральным дисбалансом прямо беда. В той, другой Москве по-прежнему зима, Рождество, ёлки, морозы; соседки пересказывают друг дружке сплетни о том, что битую птицу на базаре перед продажей надувают велосипедным насосом, чтобы казалась жирнее, а поросят вымачивают в селитре, чтобы не было видно, что они подпорчены. Ещё рассказывают про какой-то чудо-крем, благодаря которому на лице весь день сохраняется естественный румянец (самые знающие утверждают, что в этот крем при изготовлении добавляют жидкость для растворения ржавчины). А на кой, спрашивается, нужен этот крем, если зима всё равно не кончается, а при таких морозах румянец держится сам собой, как приклеенный?... Сашенька в ярости: отец положил ей под ёлку фарфоровую куклу в бархатной амазонке, а она-то рассчитывала на какой-то новейший французский револьвер, стреляющий на пятнадцать шагов почти настоящими пулями в виде маленьких стаканчиков… И у меня настроение не самое рождественское: я снова простужена. Да вот ведь какая подлость: при переходе сюда, в здешнюю Москву, я все насморки и кашли оставила там, а температуру умудрилась притащить с собой и маялась ею, как дура, целое воскресенье!... Хорошо, хоть к понедельнику она кое-как собралась в облачко и улетела туда, где ей и положено быть… И я опять, как огурец, и опять хочу, как дура, следом за ней, в ТУ Москву! Вы подумайте – и полутора лет не прошло, а я уже стала там привыкать... Так, глядишь, и совсем привыкну - и что тогда?
Курсистка

(no subject)

Во вчерашней френдленте опять было много про то, как в Москве страшно, гадко, уныло и крокодилы.

Ну, гадко, чо. Сама знаю, что гадко и крокодилы. И не обязательно, чтобы непременно вчера, а и позавчера, и послезавтра – та же фигня, Джульетта. Но вчера, видимо, было что-то особенное, раз буквально все об этом написали.

Поэтому, собираясь уходить с работы, я на всякий случай приготовилась. Не то чтобы как какой-нибудь Данди, скорее как какой-нибудь Астерикс. Но на улицах было тепло, сонно и солнечно, пахло травой, пылью и раздавленными тополиными почками, где-то впереди, на Большой Ордынке, звонили колокола и, пока я шла, по пути рядом со мной мелькала лишь одна-единственная крокодильская рожа, отражаясь то в витринах, то в окнах всяческих джипов, гордо припаркованных посреди пешеходных дорожек. На роже были мои очки и моя стрижка, и во всех прочих её чертах было что-то неуловимо-знакомое. А больше ни одного крокодила мне за всю дорогу так и не попалось. Пробежали радостно курлыкающие дворники с мешками соли за плечами, пролетел на низком бреющем полёте чёрный, как ворон, голубь, ещё один голубь сел на ветку за моей спиной так, что моя тень стала похожа на тень Пушкина на Пушкинской площади, и мне это ужасно понравилось. Старенький бомж с родимым пятном во всё лицо подошёл и застенчиво предложил мне вступить с ним в интимную связь, но мне без труда удалось смягчить свой отказ полтинником. Рассеянная подслеповатая дама попыталась с разбега вскочить в притормозившую возле остановки «скорую», приняв её за маршрутку, а потом долго хохотала ей вслед и, залезая пальцем под очки, утирала слёзы. Ещё две дамы, несколько более потрёпанного вида, беседовали чуть поодаль на той же остановке:
- Ну, как ты, вообще то?
- Да ничё. Вот - стараюсь не бухать.
- А-а-а… Ну, правильно, правильно. Надо для разнообразия.

И тоже заливались мелким кашляющим смехом, морща красные, морщинистые, ни капли не крокодильские лица. А вдоль дорог ряженые и крашеные индусы торговали тёплыми от солнца крашеными самоцветами, сверкающими и тающими у них в руках, как нанизанные на верёвку ледышки. Помню, однажды я купила у них такое вот ожерелья из камня под названием «бриллиантовый зелёный» и долго потом носила у себя на коже его дивный въедливый образ, пугая прохожих, думающих, вероятно, что перед ними очередная жертва профессора Керна… Индусы кивали мне, как знакомой, и сигнализации причитали во дворах в коллективной истерике, и церквушки, утопающие в младенческой зелени, отражались в чёрных джипах, делая их похожими на расписные лаковые шкатулки, и солнце трепетало в подъездных фонарях, притворяясь электричеством, а по сторонам, в подворотнях хохотали мужики и матерились дети. Из-за серой покатой крыши какого-то дома выглянул бог знает откуда взявшийся острый, ничем не украшенный крест, и стало ясно, что где-то в этом месте сюда просачивается сопредельная Калифорния с францисканской миссией, где монахи таскают вёдра с водой, а Зорро гоняется верхом на горячем коне за удирающими во все лопатки эксплуататорами.

А потом я зашла в «Новую Зарю» и купила себе игрушечную овцу – только за то, что её морда была хоть немножечко, но всё-таки крокодильской. Наверное, поэтому остальные, некрокодильские овцы от меня отворачивались и только эта смотрела с симпатией и просила почесать ей под подбородком. На ощупь она оказалась снисходительной и некусачей, а на запах – вылитой «Красной Москвой». Тогда я совсем разошлась и купила себе «Злато скифов». Я всегда там покупаю «Злато скифов», даже если перед этим для вида перенюхиваю кучу всевозможных ландышей, ирисов и кузнецких мостов. Перед «Златом скифов» я всё равно не могу устоять, потому что оно пахнет не чем-нибудь а коммунальным коридором моего детства. Там всегда пахло этим златом, испокон веков, сколько я себя помню. Ничего удивительного в этом нет, потому что у нас там испокон веков жили сплошные скифы, один прекраснее и хтоничнее другого. Но, при всём их устрашающем разнообразии, ни одного крокодила среди них тоже не было.

Это не значит, что я вообще не верю в крокодилов. К сожалению, я в них верю. Просто, вероятно, Бог меня покуда хранит.

К слову – а у вас какой запах вызывает самые непреодолимые ассоциации? Только запах именно парфюма, а не, допустим, пирогов из кухни. С пирогами и так всё понятно, про пироги – в следующий раз.