Category: техника

Category was added automatically. Read all entries about "техника".

внутренняя мышь

(no subject)

На окраине конструктивистского квартала на Серпуховской тихой сапой вырос нелепый восьмиэтажный буржуйчик и теперь, опасаясь, что ему прилетит в глаз от местной пролетарской архитектуры, старательно под неё же маскируется. Неприметный буро-серый кирпич, псевдо-суровые геометрические формы, а под этим - неуверенная ухмылка чистенького мальчика, по рассеянности забредшего в нехорошую подворотню. Зато на парадном, как положено - амбарный замок и надпись "Вход со двора!" Ничего, впишется паренёк.

Гуляя там с Грифоном сегодня утром, вдруг не поверила ушам и поспешила на невозможный, немыслимый звук канувшего в Лету летнего ритуала. С ума сойти, так и есть - мелом расчерчен асфальт на квадратики, Манечка с Танечкой прыгают тут. И бита гремит в точности, как набитая песком банка из-под вазелина фабрики "Свобода" - не помстилось. не поблазнилось, бывает же в жизни. У Манечки волосы цвета неоновой рыбки, а Танечка прыгает, не отрывая глаз от айфона, но при этом умудряясь не наступать на запретную меловую черту. Вот они, духовные-то скрепы, а вы говорите.
дворик

(no subject)

Вчера, когда от асфальта внезапно пахнуло не талой водой, а сухой сладковатой пылью, а от пирожка из Макдональдса – деревней, печкой и малиной со сливками, я поняла, что весна таки-пришла. У асфальта, кстати, такой вид, как будто на него напали, ограбили, раздели донага и убежали, а он теперь весь такой ошалелый, не знает, как себя держать и чем прикрыться.

У метро под часами стоит юноша со старорежимным лицом положительного мосфильмовского рабочего. В одной руке держит смартфон и стремительно размазывает что-то пальцем по экрану, в другой держит букет и ритмично хлопает им себя по штанам. Лепестки летят по ветру; их, мелко семеня, зачем-то преследуют голуби.
- Привет, - говорит подскочившая девушка. – Ты чего на мои эсэмески не отвечал? Обиделся, да? Обиделся?.. Эй, стоп! Ты кому сейчас пишешь? Вот кому ты сейчас пишешь, а?!
- Я двадцать восьмой уровень прошёл, - поднимая на неё взгляд и широко улыбаясь., говорит юноша.
- А-а, - говорит девушка и тоже улыбается. - Круто. Молодец.
Leserate

(no subject)

Дама в длиннополом шарфе чертовски сложной вязки
- Девушка! Я вас умоляю! Найдите мне в этом вашем Интернете информацию – я сама не умею! Я вам всё оплачу, без проблем, вы только найдите! Найдите и распечатайте. А я заплачу.
- Отлично, - оживляюсь я. – И сколько?
- Что – сколько? – она тотчас тормозит, меняется в лице и вцепляется в шарф.
- Ну, сколько вы готовы заплатить?
- Вы что – хотите взять с меня деньги? СЕРЬЁЗНО? Как же вам не стыдно?!

***
- А я знаю, что в Интернете самое сложное, - говорит профессор Н., выглядывая из-за Оксфордского словаря. – Колёсико. Тут, как с велосипедом. Вот когда научишься вертеть это чёртово колёсико так, чтобы текст не дёргался, как припадочный, а пла-авненько так ехал, как свиток при разматывании… вот тогда всё остальное – ерунда. Всё остальное мне студенты включат и переключат, как надо….

***
Девушка у окна тычет пальчиком в раскрытую книгу, потом медленно, стараясь не расплескать зачерпнутое, подводит пальчик к экрану ноутбука, тычет в экран, беззвучно, но энергично сплёвывает и опять погружает палец в книгу. Опять что-то подцепляет на кончик ногтя и опять пытается перенести на экран – увы, с тем же успехом. Закрывает книгу, мечтательно вздыхает и, подперев ноутбуком лилейную щёчку, смотрит в тёмное окно.
Курсистка

(no subject)

Моя прабабка Пелагея говорила, что пастухи видят ангелов.

Вот, говорят, и Авель был пастухом и бродил со стадами под Богом и, присматривая за овцами, не боялся смотреть в глаза звёздам. Конечно, пастух пастуху рознь, и, к примеру, наш сосед дядя Вася определённо если кого и видел, то зелёных чертей и, думаю, в немалых количествах. Он помер во времена сухого закона, и на освободившуюся должность поставили дядю Лёню. И вот уж он-то точно был правильный, библейский пастух.

Как утверждал наш деревенский батюшка, тоже, кстати, с трудом переживший сухой закон, «истинный пастырь может и словом обойтись , главное – знать нужное слово». Дядя Лёня знал много таких слов. В принципе, у нас в деревне их знали все, но никто, кроме дяди Лёни, не умел располагать их в таком сложном и безошибочном порядке, что они попадали в цель без промаха, причиняя при этом пресловутой цели минимальный ущерб. Точно так же виртуозно он владел и кнутом – каждый хлопок был как взрыв бомбы, земля вставала на дыбы и лягушки принимались рыдать и скандалить по всем болотам, но ни по одной корове, по-моему, не попадало ни разу. Жену он, кстати, тоже никогда не бил, несмотря на её ангельский характер, пил гораздо меньше, чем требовалось по должностной инструкции, говорил с отчётливым марсианским акцентом, и на его немытом индейском лице сияли нездешним насмешливым светом какие-то уж слишком зелёные глаза.

Он ходил по пастбищу с радиоприёмником, но никогда его не включал. По-моему, там вообще не было ни антенны, ни батареек. Иногда, возвращаясь берегом из соседнего села, я видела дяди-Лёнино стадо в жутковатом, как сон уфолога, утреннем тумане. Коровы тяжеловато плыли над лугом, не касаясь земли, поскольку нижняя часть их ног совершенно утопала в белёсой дымке, дядя Лёня деловито шагал за ними по воздуху, прижимая к уху неработающий приёмник и шевеля губами в такт одному ему слышимым сигналам. А ещё он почти безотрывно смотрел на небо. Его подопечные уважали эту его слабость и никогда не стремились ею воспользоваться, чтобы куда-нибудь втихомолку свалить. Он смотрел на небо и, судя по всему, оно нравилось ему в любом виде – в тучах ли, в лазурной ли ясности, в тумане, в дожде или в звёздной россыпи. Я не знаю, что он там видел – за ангелов, ей-богу, не поручусь – но смотрел он туда так заразительно, что безумно хотелось встать рядом, чтобы увидеть то же самое. Глядя на него, я почти всерьёз начинала понимать, за что всё-таки Бог так любит пастухов и почему предпочитает их подношения подаркам земледельцев.

Близость к Богу не помешала дяде Лёне один раз спереть у нас эмалированный таз, уже лет пять как сушившийся на заборе, а в другой раз – трофейный дедов мотоцикл, уже лет тридцать как ржавевший в старом курятнике. И то, и другое было в равной степени не нужно как нам, так и дяде Лёне, поэтому, видя, что равновесие мира нисколько не поколебалось, мы не стали на него сердиться – да и как было на него сердиться? В ответ на любые упрёки он вдумчиво кивал, закуривал извлечённую из сапога сигарету и, лучась нежными, хитрыми марсианскими глазами, говорил: «Эх! Браттымой!» Этим словом он называл всех подряд, и мужчин, и женщин, но при этом было видно, что к женщинам он готов относиться не просто как брат, а как сорок тысяч братьев. И когда он, проходя мимо меня, притормаживал, наклонялся и, благоухая полынью и коровьим навозом, спрашивал густым задушевным баском: «Золотой! Заразу мою не видала?» - мы обе – и я, и крутящаяся поблизости Зараза, - сладко фыркали и против воли таяли в лучах его дивной инопланетной неотразимости.

А позже, когда я посмотрела фильм «Майкл», то поняла, зачем дядя Лёня и зимой, и летом носил этот грязный брезентовый плащ, который был ему сильно не по размеру.
бодрость

(no subject)


Когда чудесный  osyotr сказал мне, что в «американском Холмсе» ему не хватило Духа Викторианской Англии, я спохватилась: а мне-то, мне-то что же? И удивилась, поняв, что мне без разницы. Видимо, Дух Послевоенных Сороковых уже так постарел и пообносился за эти шестьдесят с лишним лет, что может повергать зрителя в такое же тихое музейное умиление. Эти дымные людные забегаловки с автоматами для пластинок и непременным радиоприёмником в углу. И эти дивные дурацкие женские шляпки, и узкие юбки на правильных бёдрах, и продуманно встрёпанные причёски неописуемой сложности, а из-под них – совершенно особенный, томительно-пристальный взгляд исподлобья, лукавая открыточная беспомощность пополам с детской инфернальностью. И смешные мужские брюки-мешки на подтяжках, и мягкие шпионские шляпы, и походка враскачку, и эти изумительные пружинки, которые надевались на рукав, чтобы тот держал форму… Бог мой, ведь ещё у моего дедушки были и эти пружинки, и эти запонки, и ходил он так же враскачку, и смеялся тем самым старинным потрясающим смехом, которым теперь уже никто не смеётся! А сейчас мы сидим, призадумавшись, у телевизоров, как у музейных витрин, и смотрим на это так же, как на какое-нибудь дремучее доисторическое викторианство, и думаем: чёрт побери, неужели оно всё – настоящее? Неужели вот сейчас этот тип отыграет съёмочный день, пойдёт домой, наденет там точно такие же штаны с подтяжками, включит точно такой же радиоприёмник и будет смеяться точно таким же дивным доисторическим смехом, которым теперь уже не смеётся никто, нигде и никогда?
 
Нет, что там ни говорите, а моё так внезапно народившееся пристрастие к этим фильмам всё-таки простительно.