Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Курсистка

(no subject)

В электричке у окна спит пожилой бородатый человек в кроличьей шапке образца семидесятых. Внезапно глубоко вздыхает во сне и отчётливо говорит:
- На умклайдет сел... животное.
И опять всхрапывает и утыкается носом в стекло.
Сидящий рядом парень рефлекторно дёргается, косится под себя, потом тихонечко отодвигается от спящего и садится вполоборота - так, чтобы на всякий случай на него не смотреть.

***
На улице Шухова сквозь снег проклюнулся свеженький, зелёный ирландский паб. Такой пока маленький, несмелый и, вроде бы, даже ещё не вполне открытый. А через две-три улицы, в магазинчике винтажной одежды – целый сундук, набитый килтами. Ну, по крайней мере, пару недель назад он там был. точно. Представляете – целый огромный сундучина, а в нём шотландские юбки всевозможных клановых и внеклановых расцветок. Уютные женские, тяжёлые, утеплённые в нужных местах мужские, с пряжками, со складками, с пушистой бахромой.... Я даже пожалела, что я не моль – уж я бы знала, чем закусывать после этого паба.

***
- Это что за улица? – спросил у меня низенький и какой-то очень подвижный прохожий, который, даже остановившись, не стоял, а всё как-то припрыгивал и танцевал на хрустких реагентах.
- Это площадь, - сказала я ему. – Хитровка.
- Ну-у, Хитровка! – засмеялся прохожий. – Хитровка не здесь! Хитровка – она... она...
Заоглядывался и куда-то махнул рукой. Куда-то туда. В сторону невидимых ночлежек, харчевен, разбойничьего рынка, мостовой без реагентов и Станиславского с Сомовым, идущих через площадь мелкой раскачивающейся походкой, как ходят в старых немых кинохрониках. А потом и сам туда пошёл такой же походкой, хотя я бы на его месте не ходила.
- Не верит, стало быть, да? – подмигнул мне, проходя мимо, Станиславский.
Курсистка

(no subject)

Девушка в автобусе говорит по телефону::
- Погоди, я тебе сейчас вышлю копию и оригинал, а ты сравнишь и скажешь.... Что? Сидишь на кухне без компа? Ну, ладно, давай я тебе тогда на микроволновку вышлю.
И я ловлю себя на том, что уже не знаю, шутит она или нет. Чёрт за ним угонится, за этим прогрессом.

***
На Таганской "ограничен вход", и при приближении к метро тебя, хочешь - не хочешь, начинает затягивать в гущу исторического процесса.
- Молодой человек, аккуратнее! Вы мне своей мусоркой все ноги отбили!
- Фигассе. А что вы называете мусоркой – мою сумку? Так она вон где, а ваши ноги – вон где....
- Молодой человек! Мусоркой я называю....мужчина, ну, что вы лезете вперёд, всё равно ж не пролезете.... мусоркой я называю урну для мусора. Зачем вы её тащите в метро?
- Ничего я не тащу! Она сама за мной тащится, а я даже не видел!....
- Ну, так скажите ей, чтобы оставила вас в покое! Тут и без неё не протолкнуться...
- Во, бля, дворянское собрание, - бормочет кто-то в левой части водоворота. – Дать бы ему этой мусоркой по мозгам, и всех делов...
- Нет-нет, это у нас внутри деструктив, - сдавленно откликаются из правой части толкучки. – Вот мы и рады... ой!... выплеснуть агрессию... А на самом деле проблемы не снаружи.....
- Ну, блин, ну, тут вообще одни долбанутые, - окончательно дрейфит тот, что в левой части, но отступать уже некуда – поток несёт его вперёд.

***
В вагоне метро, возле дверей – маленький бодрый мальчик и тихая, погружённая в свою усталость мама.
- О подозрительных предметах сообщайте мы-ши-нис-ту... Мам!
- Что, мой хороший?
- А я тоже мышинист?
- Ты крысенист, - говорит она, глядя в его запрокинутое лицо, и видно, как они оба зажигаются друг от друга радостью, как одна свечка от другой. – Кроликинист. Морской свинист.
Он радостно ржёт, бодая её затылком, она держит его за плечи, и обоим – так странно – нисколько не стыдно от того, что они друг друга любят и им друг с другом хорошо.
- Нет-нет, не вставайте, - говорит она пытающемуся уступить им место парню с наушниками. – Мы сейчас выходим, это наша остановка.
барыня

(no subject)

- Скажите, в библиотеке есть пираты? – спросил любознательный читатель.
- Нет, мы не делаем пиратских копий, бог с вами, как вы могли подумать, - испугались мы.
- Да мне не копья нужны, мне нужны пираты, - разъяснил любознательный читатель. – В какой предметной рубрике их искать?

А в самом деле, подумали мы.
Представьте, пиратов не оказалось нигде, даже в рубрике «пиратство». Битых четверть часа мы шарились по всему каталогу, натыкаясь иногда на места поистине удивительные, но всё без толку. Еле-еле, между прочим, обнаружили их в густонаселённом сомнительном кампусе с табличкой «социальная дифференциация». И живо представили себе, как перед этим они сами скитались по разным рубрикам, матерясь, прихлёбывая из фляги и припрыгивая на деревянной ноге, а все рубрики при их появлении в панике затаивались и запирались на все замки. И сколько бедняги ни ругались, сколько ни стучали в двери костылями, их никуда не пускали – дураков не было. И только в «социальной дифференциации» угрюмый социально-дифференцированный работник, скрепя сердце, зарегистрировал их после долгих отнекиваний и препирательств. Разумеется, не за так, а за изрядные пиастровые отчисления, и предварительно взяв с них расписку, что они не будут слишком часто напиваться и совершать набеги на соседние предметные рубрики. Там, мол, и так уже порезвились каталогизаторы, а где прошёл каталогизатор - там пирату делать нечего.

***
Две девушки в автобусе.
- Ой, у нас в новом доме такой лифт навороченный.... Вивальди играет, разговаривает. «Здравствуйте. Доброе утро. Лифт идёт вверх. Приятного дня». А сегодня утром я стою на площадке, на кнопку жму, а он меня матом посылает.
- Чё, реально? Ни фига себе.
- Да. Только это, кажется, был лифтёр. - (Пауза) - По-моему, лифтёр.... Но, знаешь, я не сразу догадалась....

***
Ехала в метро, в людном размалёванном агитвагоне. По агитвагону, пробираясь сквозь толпу, шёл бородатый солдат и играл на гармошке «Яблочко». А что это у него за шинель такая, подумала я, не решаясь повнимательнее приглядеться. Полезла в кошелёк за деньгами и вздрогнула – почудилось, что это хрупкие голубенькие сторублёвки времён девяностых. Но нет – оказалось, керенки.
какая есть

(no subject)

Собираясь в злющую рань в дорогу, обыскала холодильник, нашла там посторонний кусок колбасы, который, видимо, ошибся адресом, и, твёрдо помня, что в поезд надо брать еду, решила вот его-то и взять. По пути на вокзал поняла, что это отличный ароматизатор для сумки и вообще - для ближайшего окружающего меня пространства. А ещё поняла, что утро никакое не злющее, а нежное, снежное и полное неожиданно толерантных, заинтересованных ворон. А поезд был длинный и сверкающий, и все пассажиры почему-то садились в один вагон – в мой. По крайней мере, возле всех остальных не было никого, кроме скучающих проводниц, а возле нашего толпилась и раздваивалась бодрая очередь.

- Нина! – кричали в конце одного из хвостов. – Ты мои алтайские трусы положила?
В другом конце кто-то пустил слух, что очередь скопилась из-за того, что в вагон садится ярославское цирковое училище в полном составе. В середине очереди горячо опровергали эту версию, заявляя, что в Ярославле вообще нет циркового училища. По мере приближения к дверям все оживлялись ещё больше и, кажется. готовы были ненадолго себя этим училищем ощутить. И звёзды сияли над рельсами, и пар шёл от дыхания невидимых цирковых лошадей.

А в вагоне с одной стороны от меня сидела мама с двумя детьми, которые не умолкали всю дорогу, но речи их были так вдумчивы и нелегкомысленны, что это нимало не раздражало, а, наоборот, наводило на размышления.
- Лес, - увесистым полушёпотом говорила девочка. – Чёвный. Там – ЗАЙЦЫ.
- Опьеделённо, - тихо соглашался мальчик.

А с другой стороны сидела дева-Рапунцель с наполовину жёлтыми, наполовину рыжими косами и с ресницами такой длины, что было непонятно, смотрит ли она в телефон или крепко спит и во сне отвечает на эсэмэски.

А потом впереди кто-то достал бананы, и стало ясно, что мой ароматизатор супротив этого - всё равно что плотник супротив столяра.
дворик

(no subject)

Ходили с Грифоном прививаться от бешенства, стояли в очереди в регистратуру, разглядывали шикарный рентгеновский снимок фламинго, занимавший полстены. «Пойдём отсюда!» - вздыхал Грифон, сидя у моих ног.
- Да-да, я записала. Бублик, - говорила кому-то регистраторша в трубку. – На завтра, на восемь тридцать. Погодите, сейчас заполню карточку. Курагин... а имя-отчество?... Ах, это ваша собачка – Курагин? А вы, значит, Бублик?!
«Пойдём отсюда», - вздыхал Грифон, сидя у моих ног.

***

На трамвайной остановке свищет ветер и бренчит невидимый небесный колокольчик. Смартфоны держать холодно – пальцы мёрзнут, поэтому люди томятся и поневоле начинают рассматривать окружающий мир
- Мам! А на том балконе – какие цветы?
- Вон на том? Маргаритки.
- А почему маргаритки – это цветы, а валентинки – это сердечки?
На это есть универсальный ответ: «Шарфом рот закрой, а то простудишься». Но эта мама какая-то особенная. Терпеливая и внимательная.
- Маргаритки – это просто так, женское имя, а валентинки – это в честь святого Валентина.
Дочь уважительно хмурится, задирая голову.
- А аскорбинки? Аскорбинки в честь кого?
- Шарфом рот закрой, а то простудишься….

Девушка с парнем, дыша друг другу на руки, обсуждают планы на вечер.
- Нет, к Андрону не пойдём. Он опять будет гречневой кашей с «Бейлисом» кормить.
Я тут же представляю обливной горшок, в нём утопает в нежных пьяных сливках распаренная гречка, а из неё торчит деревянная ложка, расписанная ирландскими узорами... Нет, пожалуй, я тоже к Андрону не пойду.

Мимо нас, артистически имитируя звук приземляющейся ТАРДИС, проезжает маленький синий трамвайчик с тонированными стёклами. Звук абсолютно ТОТ САМЫЙ, у меня даже мурашки ползут по затылку. Разумеется, он не останавливается – да и кто бы сомневался.
- Это какой номер был? – интересуются, оторвавшись друг от друга, нелюбители каши с Бейлисом.
Трамвай с астматическим всхрапом исчезает за поворотом, но я точно знаю, что он БЫЛ, что я его не придумала. Если бы придумала, сказала бы, что не синий, а какой-нибудь другой. Для правдоподобия

На снимке - просто так себе трамвай, не тот самый.
DSC04524
доктор

(no subject)

Снился конец света. Очень он меня в этот раз разочаровал. Прежние мои сны на эту тему были до невозможности хороши: планеты спускались с высот и выстраивались в линеечку, небеса сияли радужными сполохами, и мир вокруг немел, застывал и светился, как моховый агат. А тут всё было, наоборот, как-то очень суетливо: нужно было срочно бежать в ОВИР, потом заново получать ИНН, потом оформлять ещё какие-то выездные документы и даже, по-моему, сдавать экзамены. А без всего этого получалось, что ты как бы зависаешь между мирами – и здесь тебя не оставляют, и туда не берут. А мне ещё было так обидно, что вся эта заваруха началась за две недели до отпуска, и я всё пыталась выяснить, нельзя ли мне сперва отгулять хотя бы его часть, а потом уж... отбывать. Ясен пень, мне не разрешили.

Но сама процедура получения документов оказалась довольно впечатляющей. Помню, что всё происходило в длинном мраморном вестибюле с белыми стенами. Коридоры уходили куда-то в вечность, и там же, в вечности терялись хвосты томящихся очередей. Занятно, что люди в этих очередях вели себя как-то не по-хорошему культурно: никто не толкался, не лез вперёд, не пытался скандалить и требовать администрацию – все просто смирно стояли друг другу в затылок, вздыхали и перебирали те бумажки, которые им уже удалось оформить перед этим. Зато их тени на белой стене вели себя, как положено: носились, скакали, размахивали руками и что-то беззвучно, но бурно между собой выясняли. Смотреть на это было не то чтобы жутко, а как-то злорадно. А служащие, выдававшие справки, сидели за темным тонированным стеклом – так, что их было вообще не видно, сколько ни приглядывайся. Только ящички с бумажками выезжали из-под этих стеклянных занавесов – бесшумно, шустро и как-то до ужаса чётко. Так что, ощущение Апокалипсиса, в общем, было, жаловаться не на что.

А в финале этого сна я и ещё несколько человек куда-то ехали в маршрутке; за рулём был задумчивый восточный дяденька с рогами, а за окном – море, очень ровное, серебряное и совершенно беспредельное. Над морем, как кисель, колыхалось плотное серое небо и молча мелькали чайки.

- Остановите на светофоре, пожалуйста, - попросил кто-то с заднего сиденья.

И я увидела сквозь туман жёлтые и зелёные огни.
И почему-то это было так успокоительно и правильно, что я прямо почувствовала себя радисткой Кэт, которую Штирлиц чисто немецким жестом треплет по щёчке и говорит: «Ну, всё, малыш, теперь всё будет хорошо. Теперь мы с тобой победители».
внутренняя мышь

(no subject)

***
- Та-ак! – кричит маленькая крепенькая женщина в кожаной тужурке, врываясь практически на ходу в вагон метро. – У кого пропуска – пусть предъявляют. Без звука! А у кого нету – тех в шею, к едрёной фене!
Расслабленная вагонная публика пугается, начинает шевелиться, спросонья хлопать себя по карманам и дёргать «молнии» на сумках.
- И нечего с ними церемониться! – кричит тем временем маленькая женщина в телефон, пробегая из одного конца вагона в другой, ни на кого не глядя и пылая неведомой, направленной на другой конец Вселенной яростью. – А будут возникать – скажи, что ты тоже человек, и у тебя инструкция!

***
- Зин! А мне знаешь, чего снилось? – спрашивает одна бабушка у другой, сидящей рядом с ней на переднем сиденье просёлочного автобуса
- Ну?
- (Мечтательно). Господь Исус Христос.
- Ну-у-у? - (Крестится). - Сам?
- Сам.
- И чего сказал?
- Чего сказал? – (Мечтательно). – Не учи, говорит, меня, чего делать!

***
Встреча шпица и кота в зарослях молодых, ещё не осознавших себя лопухов. У одного на лице – блуждающая интеллигентская улыбка… помилуйте, я ничего такого, просто так, в лисичку играю. У другого – тяжёлый, янтарный, издевательский прищур... ну, подойди, подойди, с-сучара.
- Балтазар, - говорит подошедшая сбоку дама в тяжёлой зимней куртке и летней панамке, - давай, не будем отягощать сегодняшний праздник новым инцидентом. А то и так мы с тобой каких-то посторонних какашек наелись....

Если бы не последняя фраза, я была бы готова усомниться, кому из двоих адресовано увещевание.

***
Сосед, собиравшийся выполоть у себя на участке сорную траву, процветающую мелкими жёлтыми колокольчиками, вовремя напился и отказался от этой мысли.
- Божьи звёзды, пускай растут.
Трава и вправду какая-то дивная, нездешняя, прежде ни на одном из участков не проклёвывающаяся. И у нас такая есть. Днём она так себе, мелкая невзрачная хрень, а в сумерках преображается и светится бледно-фосфорической желтизной, затмевая даже молодые нарциссы. А в небе светятся и дрожат такие же звёзды, отчётливо, но безуспешно копируя огни придорожных фонарей.
- Господи, - зачем-то говорю я, стоя посреди сада в окружении всех этих звёзд, шорохов и неоперившихся комаров.
- У-у-у! – отвечает мне майский жук, проносясь над головой.

DSC02688
бодрость

(no subject)

В промежутке между двумя пробуждениями меня преследовал здоровенный лохматый пёс. Когда я попыталась скрыться от него в автобусе, он вздохнул, сморщился и полез за мной в открытые двери. А там примостился у моих ног, ухмыляясь и сладко воняя морозом и псиной. Я посмотрела в его жёлтые глаза и увидела там своё грядущее – и сожранных хомяков, и загнанного на люстру Грифона, и обгрызенный угол в прихожей, и обглоданные детали паркета на осквернённом ковре, и останки похищенной из супа курицы, и много чего ещё. Но всё это не имело значения, потому что он меня уже удочерил, и с этим всё равно ничего нельзя было поделать. И весь автобус притих и смотрел на меня с сочувствием и завистью, а я думала: блин, ну, что ж теперь.

А утром Грифон Николь дулась на меня и не разговаривала до самого завтрака. Я давно подозревала, что она подсматривает мои сны. А я что-то проснулась такая злая, что полдня ходила во внутреннем наморднике. Очень неудобная штука – мешает не только кусаться, но и хватать всякую дрянь со стола в буфете.

***
- Ты представляешь – у меня слёзы совершенно не солёные! Это ведь плохо, да? Наверное, какая-то болезнь – не может же быть, чтобы просто так….
- Они солёные, Кать. Я же пробовал вчера. Солёные. Ещё какие солёные.
- Ага! А сам вчера говорил, что они сладкие!
- Ну, так одно ж другому не мешает….

Ангел, думаю я, идя впереди них и не решаясь обернуться - вдруг и правда ангел, а я тут пялюсь и завидую. Неудобно.

А у метро какой-то марсианин просит деньги на билет до Марса. Только, мне кажется, он всё равно не улетит, даже если наберёт. Как-то по лицу его видно, что он уже прижился.

***
На стареньких Малдера и Скалли так хорошо и грустно смотреть. Не потому что они старенькие, а потому что эти игры им уже не в кайф, да и от прежней неутолённой нежности не осталось ни тени, ни капельки. И всё, что вокруг них происходит – до такой степени глупо и нереально, что почти похоже на правду. Помните, у Джека Лондона - «Когда боги смеются»? Вот это про них, прямо в точку. И как-то заново понимаешь, почему Пеппи и Карлсон – настоящие, а Мио, мой Мио придумывает себя сам, сидя на скамейке в холодном парке. У настоящего чуда не бывает привкуса горечи; как только он появляется – всё, пиши пропало. Оно, как те слёзы, может быть и солёным, и сладким, но горьким и пустоватым – нет, это уже не чудо, а назидательная новелла.

Но дракон-оборотень, не знающий, что такое ипотека, но чувствующий инстинктивную необходимость её выплачивать – хорош. И проститутка-транссексуал, звезданувшая его сумочкой по рогу и ничуть не удивляющаяся тому, что по городу бегает нечто ребристое, зелёное и в трусах – это да, это очень, очень аллегорично.

***
А март, как удрал из-под стражи, так почти и не скрывается. Сегодня утром захожу в читальный зал - а он сидит на залитом солнцем стеллаже и болтает ногами. Прелесть. Так бы и ущипнула за толстую морозную щёчку.
Курсистка

(no subject)

Утром небо бледно-зелёное, прозрачное, цвета старинных столовских рюмок; и подсветка на домах сонная, кроткая, как ночники у кроватей. По двору ползает перевёрнутый дуршлаг с фонарём, и из его дыр бьют тоненькие снежные фонтанчики. На моей планете, помнится, таких не было. На моей планете утро начиналось со скрежета лопаты под окнами – дворничиха тётя Надя умела делать это так, что создавалась полная иллюзия, будто она скребёт не на улице, а прямо в твоей комнате, у изголовья кровати. Она была роскошная, тётя Надя – ростом с каланчу, валенки как ботфорты, и всякие её начальники из ЖЭКа смотрелись рядом с ней, как мелкие немчики и дворянчики рядом с царём Петром. Теперь таких уже не делают – и сталь не та, и шаблонов нет.

Я иду на работу, впереди тихо светятся квадратные окна детского сада «Квант». У забора сидит кот, и я не уверена, что его фамилия не Шрёдингер.
- Мама! – говорит девочка, пока мать заводит её в ворота и на ходу пытается отряхнуть ей шубку. – Я поняла – это не тот человек, который мне нужен. Я ещё летом поняла…. Он сбивает ногами мухоморы!

Спускаюсь в метро; там тепло, тесно и ремонт. На ободранной, пахнущей штукатуркой стене висит кусок грязной рыболовной сети – прямо какой-то шестидесятнический креатив, ни дать, ни взять занавес на Таганке. Я бы на их месте так и оставила.
А на эскалаторе – толкотня и разговоры, разговоры.
- ….Главное, он мне говорит – прислушивайся к организму, он сам тебе всё скажет… Ага, прислушивайся!… Это хорошо, когда организм с мозгами! А если, как у меня?... Он мне знаешь, что сказал прямо с самого утра? Я даже повторять не буду!
- ….Нет, она, главное, помазалась пробником и думает – всё, она уже принцесса Нереаль!
- Угу. Плюреаль.
- Неумываль.

Пока я доехала донизу, вокруг меня была уже целая толпа диких эльфийских принцесс, одна другой экзотичнее, и все пахнут одним и тем же пробником. Я даже обрадовалась, когда эскалатор кончился.

А в вагоне я читаю Куприна и думаю: как же ему, бедному, тяжело было быть реалистом! Прямо видно, как все кругом наседали на него и требовали: пиши, пиши, про серые будни и непроглядную российскую действительность…. И он писал, старался, а жизнелюбие его так и рвалось сквозь эту вымученную, нарочитую муть, и он нет-нет, да и забывался и рассыпался по всему тексту густым здоровым хохотом и солнечными зайчиками. И видно, как ему скучно и неловко копаться по обязанности в душевных переживаниях в меру непорочных героинь и эротических фантазиях в меру порочных героев, и как он ждёт не дождётся, когда ему позволят удрать от них куда-нибудь в цирк, на каток или на задний двор, где можно без помех играть в лапту, трепать за уши дворовых собак и глазеть на клоунов, жонглирующих кеглями.
бодрость

(no subject)

В понедельник ходила к врачу и по пути нарвалась на март, удравший из-под стражи. Знаете, вблизи он, оказывается, такой псих, такой красавчик. Когда он вовремя приходит, этого совершенно не видно: глаза мутные, заспанные, бормочет что-то, вяло подмигивает – сам кислый, серый, невнятный и весь в каких-то грязных подтёках…. А здесь – глаза горят сумасшедшей синевой, лужи сияют так, что сквозь них видны параллельные миры, в воздухе - вихри винтажной сухой листвы, и всё кругом дыбится, свистит и пахнет свежестью, железом и бунтом. А ещё мне понравилось бежать за шляпой. Как-то было лестно, что на меня, такую солидную и опухшую от насморка, всё ещё возлагают надежды в этом виде спорта.

Когда я возвращалась, его уже скрутили и куда-то волокли, а он вырывался, театрально рыдал и рвал на себе рекламные баннеры. Ну, это уже был, конечно, перебор. А на окне у меня, наглядевшись на всё это безобразие, возмущённо зацвёл декабрист, который не цвёл перед этим лет пятнадцать, точнее, вообще никогда не цвёл.

***

Две немолодые дамы на улице.
- Вот разбогатею… эх! ..., - (мечтательно вздыхает), - куплю себе капучино!
- А зачем богатеть-то? Оно, вон, пятьдесят рублей стоит в киоске.
- А! перепутала! Не капучино. Каприччио? ... Нет, нет! Погоди... Как его? Карпаччо? Нет, не оно... Так как же его? - (Смеясь, разводит руками) - Вот так, не дай бог, разбогатеешь - и не будешь знать, чего купить!

***
В метро у турникетов стоит девушка удивительной красоты – фарфоровое личико, тонкие монголоидные черты, благожелательная отрешённость во взгляде. Вдруг взгляд проясняется, лицо озаряется радостной призывной улыбкой. Мужчина, на которого она при этом смотрит, нерешительно улыбается ей в ответ, подходит, торопливо охорашиваясь, наклоняется, что-то спрашивает. Она отшатывается, продолжая сиять глазами и улыбаться, отмахивается от него, как от привидения, сомнамбулически качает головой и опять погружается в свой мир, прицепленный где-то сбоку к нагрудному карману. А проводок, тянущийся от него к уху, сразу не разглядеть, он очень сливается с распущенными волосами.

***
- Мам! – спрашивает маленький мальчик в вагоне. – Как это – «уступайте места пассажирам с детьми по живым людям»?

Мимо проходит отчётливая тень носатого человека с блокнотом, быстро-быстро это записывающего. Я даже явственно слышу старческий смешок – тот самый, с которым он когда-то читал это своё душераздирающее «сварила бы баба шчи, да кастрюлю пойди, поишчи...»
- Мам! – не унимается мальчик. – А ты знаешь, что со мной один раз было? Я один раз держал в руках кролика!... Мам, знаешь, сколько? Двенадцать минут!

По-моему, он тоже видит тень и догадывается, чем она занята.

***

Снилось, что работаю розыскным домовым, ползаю с респиратором и фонарём под шкафами и кроватями, ищу потерянные пуговицы и кольца и подкладываю их владелицам, чтобы утром они проснулись и завопили: «блин, а я-то искала, а вот же оно, на видном месте!» Работа, между прочим, трудная и неблагодарная. Когда в частных домах, ещё ничего, а когда, к примеру, в магазинных примерочных, то потом замучаешься с актами, протоколами и идентификацией. В примерочных чаще всего теряют серёжки.