Category: транспорт

Курсистка

(no subject)

В электричке у окна спит пожилой бородатый человек в кроличьей шапке образца семидесятых. Внезапно глубоко вздыхает во сне и отчётливо говорит:
- На умклайдет сел... животное.
И опять всхрапывает и утыкается носом в стекло.
Сидящий рядом парень рефлекторно дёргается, косится под себя, потом тихонечко отодвигается от спящего и садится вполоборота - так, чтобы на всякий случай на него не смотреть.

***
На улице Шухова сквозь снег проклюнулся свеженький, зелёный ирландский паб. Такой пока маленький, несмелый и, вроде бы, даже ещё не вполне открытый. А через две-три улицы, в магазинчике винтажной одежды – целый сундук, набитый килтами. Ну, по крайней мере, пару недель назад он там был. точно. Представляете – целый огромный сундучина, а в нём шотландские юбки всевозможных клановых и внеклановых расцветок. Уютные женские, тяжёлые, утеплённые в нужных местах мужские, с пряжками, со складками, с пушистой бахромой.... Я даже пожалела, что я не моль – уж я бы знала, чем закусывать после этого паба.

***
- Это что за улица? – спросил у меня низенький и какой-то очень подвижный прохожий, который, даже остановившись, не стоял, а всё как-то припрыгивал и танцевал на хрустких реагентах.
- Это площадь, - сказала я ему. – Хитровка.
- Ну-у, Хитровка! – засмеялся прохожий. – Хитровка не здесь! Хитровка – она... она...
Заоглядывался и куда-то махнул рукой. Куда-то туда. В сторону невидимых ночлежек, харчевен, разбойничьего рынка, мостовой без реагентов и Станиславского с Сомовым, идущих через площадь мелкой раскачивающейся походкой, как ходят в старых немых кинохрониках. А потом и сам туда пошёл такой же походкой, хотя я бы на его месте не ходила.
- Не верит, стало быть, да? – подмигнул мне, проходя мимо, Станиславский.
Курсистка

(no subject)

Девушка в автобусе говорит по телефону::
- Погоди, я тебе сейчас вышлю копию и оригинал, а ты сравнишь и скажешь.... Что? Сидишь на кухне без компа? Ну, ладно, давай я тебе тогда на микроволновку вышлю.
И я ловлю себя на том, что уже не знаю, шутит она или нет. Чёрт за ним угонится, за этим прогрессом.

***
На Таганской "ограничен вход", и при приближении к метро тебя, хочешь - не хочешь, начинает затягивать в гущу исторического процесса.
- Молодой человек, аккуратнее! Вы мне своей мусоркой все ноги отбили!
- Фигассе. А что вы называете мусоркой – мою сумку? Так она вон где, а ваши ноги – вон где....
- Молодой человек! Мусоркой я называю....мужчина, ну, что вы лезете вперёд, всё равно ж не пролезете.... мусоркой я называю урну для мусора. Зачем вы её тащите в метро?
- Ничего я не тащу! Она сама за мной тащится, а я даже не видел!....
- Ну, так скажите ей, чтобы оставила вас в покое! Тут и без неё не протолкнуться...
- Во, бля, дворянское собрание, - бормочет кто-то в левой части водоворота. – Дать бы ему этой мусоркой по мозгам, и всех делов...
- Нет-нет, это у нас внутри деструктив, - сдавленно откликаются из правой части толкучки. – Вот мы и рады... ой!... выплеснуть агрессию... А на самом деле проблемы не снаружи.....
- Ну, блин, ну, тут вообще одни долбанутые, - окончательно дрейфит тот, что в левой части, но отступать уже некуда – поток несёт его вперёд.

***
В вагоне метро, возле дверей – маленький бодрый мальчик и тихая, погружённая в свою усталость мама.
- О подозрительных предметах сообщайте мы-ши-нис-ту... Мам!
- Что, мой хороший?
- А я тоже мышинист?
- Ты крысенист, - говорит она, глядя в его запрокинутое лицо, и видно, как они оба зажигаются друг от друга радостью, как одна свечка от другой. – Кроликинист. Морской свинист.
Он радостно ржёт, бодая её затылком, она держит его за плечи, и обоим – так странно – нисколько не стыдно от того, что они друг друга любят и им друг с другом хорошо.
- Нет-нет, не вставайте, - говорит она пытающемуся уступить им место парню с наушниками. – Мы сейчас выходим, это наша остановка.
какая есть

(no subject)

Собираясь в злющую рань в дорогу, обыскала холодильник, нашла там посторонний кусок колбасы, который, видимо, ошибся адресом, и, твёрдо помня, что в поезд надо брать еду, решила вот его-то и взять. По пути на вокзал поняла, что это отличный ароматизатор для сумки и вообще - для ближайшего окружающего меня пространства. А ещё поняла, что утро никакое не злющее, а нежное, снежное и полное неожиданно толерантных, заинтересованных ворон. А поезд был длинный и сверкающий, и все пассажиры почему-то садились в один вагон – в мой. По крайней мере, возле всех остальных не было никого, кроме скучающих проводниц, а возле нашего толпилась и раздваивалась бодрая очередь.

- Нина! – кричали в конце одного из хвостов. – Ты мои алтайские трусы положила?
В другом конце кто-то пустил слух, что очередь скопилась из-за того, что в вагон садится ярославское цирковое училище в полном составе. В середине очереди горячо опровергали эту версию, заявляя, что в Ярославле вообще нет циркового училища. По мере приближения к дверям все оживлялись ещё больше и, кажется. готовы были ненадолго себя этим училищем ощутить. И звёзды сияли над рельсами, и пар шёл от дыхания невидимых цирковых лошадей.

А в вагоне с одной стороны от меня сидела мама с двумя детьми, которые не умолкали всю дорогу, но речи их были так вдумчивы и нелегкомысленны, что это нимало не раздражало, а, наоборот, наводило на размышления.
- Лес, - увесистым полушёпотом говорила девочка. – Чёвный. Там – ЗАЙЦЫ.
- Опьеделённо, - тихо соглашался мальчик.

А с другой стороны сидела дева-Рапунцель с наполовину жёлтыми, наполовину рыжими косами и с ресницами такой длины, что было непонятно, смотрит ли она в телефон или крепко спит и во сне отвечает на эсэмэски.

А потом впереди кто-то достал бананы, и стало ясно, что мой ароматизатор супротив этого - всё равно что плотник супротив столяра.
дворик

(no subject)

Ходили с Грифоном прививаться от бешенства, стояли в очереди в регистратуру, разглядывали шикарный рентгеновский снимок фламинго, занимавший полстены. «Пойдём отсюда!» - вздыхал Грифон, сидя у моих ног.
- Да-да, я записала. Бублик, - говорила кому-то регистраторша в трубку. – На завтра, на восемь тридцать. Погодите, сейчас заполню карточку. Курагин... а имя-отчество?... Ах, это ваша собачка – Курагин? А вы, значит, Бублик?!
«Пойдём отсюда», - вздыхал Грифон, сидя у моих ног.

***

На трамвайной остановке свищет ветер и бренчит невидимый небесный колокольчик. Смартфоны держать холодно – пальцы мёрзнут, поэтому люди томятся и поневоле начинают рассматривать окружающий мир
- Мам! А на том балконе – какие цветы?
- Вон на том? Маргаритки.
- А почему маргаритки – это цветы, а валентинки – это сердечки?
На это есть универсальный ответ: «Шарфом рот закрой, а то простудишься». Но эта мама какая-то особенная. Терпеливая и внимательная.
- Маргаритки – это просто так, женское имя, а валентинки – это в честь святого Валентина.
Дочь уважительно хмурится, задирая голову.
- А аскорбинки? Аскорбинки в честь кого?
- Шарфом рот закрой, а то простудишься….

Девушка с парнем, дыша друг другу на руки, обсуждают планы на вечер.
- Нет, к Андрону не пойдём. Он опять будет гречневой кашей с «Бейлисом» кормить.
Я тут же представляю обливной горшок, в нём утопает в нежных пьяных сливках распаренная гречка, а из неё торчит деревянная ложка, расписанная ирландскими узорами... Нет, пожалуй, я тоже к Андрону не пойду.

Мимо нас, артистически имитируя звук приземляющейся ТАРДИС, проезжает маленький синий трамвайчик с тонированными стёклами. Звук абсолютно ТОТ САМЫЙ, у меня даже мурашки ползут по затылку. Разумеется, он не останавливается – да и кто бы сомневался.
- Это какой номер был? – интересуются, оторвавшись друг от друга, нелюбители каши с Бейлисом.
Трамвай с астматическим всхрапом исчезает за поворотом, но я точно знаю, что он БЫЛ, что я его не придумала. Если бы придумала, сказала бы, что не синий, а какой-нибудь другой. Для правдоподобия

На снимке - просто так себе трамвай, не тот самый.
DSC04524
бодрость

(no subject)

На кромке развороченного асфальта стоит Рабочий в синей куртке и что-то втолковывает Другому Рабочему в синей куртке на бурном восточном языке с периодическими вкраплениями русских лексических единиц, выполняющих функцию десемантизированных связочных конструкций. Другой Рабочий вдумчиво слушает его, опершись на Инструмент и периодически сочувственно кивая. Когда Первый Рабочий, переведя дух, умолкает, Второй ободряюще ему улыбается и кричит Третьему:
- Надир! Скажи ему, чтобы дальше ставил, а то машина не проедет!

***
Шла на работу мимо стеклянного офисного аквариума и видела, как там, внутри, за длинным переговорным столом сидят чинные клерки, все с ног до головы в дресс-коде, и чинно, с прямыми спинами и каменными лицами наматывают на вилки спагетти, а потом, не меняясь в лице, тянут, тянут эти вилки ко рту, а за вилками тянутся длиннющие сырные хвосты с яркими томатными вкраплениями. И всё это нимало не похоже на обеденный перерыв, а похоже на специальный ритуал, завершающий сложные переговоры – ну, там, трубка мира или вроде того. Бумаги, разложенные рядом, на том же столе, морщатся при виде сырно-помидорных брызг и думают «господи, пронеси», а степлеры глотают слюну и стараются не лязгать челюстями.

***
В вагоне метро от скуки полезла в Интернет, и мне тут же выскочило: «Нужна помощь от Бога? Быстро и эффективно!» На этом месте я быстро выключила телефон, потому что, как тот атеист в ирландском анекдоте, испугалась, что в кощунников сейчас метнут молнию, промахнутся и попадут в меня.
доктор

(no subject)

Хорошо ехать на работу в воскресенье в пустом троллейбусе по спящему городу. Чувствуешь себя, как космический турист, забытый в луноходе. Холодно. Темно. Приборы в порядке.
И вдруг в дверь врывается местный лунный житель. Такой, не очень крупный, но, как и положено, с громадными глазами невозможной синевы.
- Мама, смотри! Все места свободны! Как же мы выберем, куда сесть?
И, пока мама копается в сумочке в поисках проездного, летит вдоль салона, почти не касаясь ногами пола, но умудряясь при этом грохотать и греметь, как полк шотландских барабанщиков. Увидев меня, резко тормозит и приземляется на сиденье напротив:
- Тётя, смотрите! Ййауза! Это Ййауза!
Все реки мира во главе с Ниагарским водопадом остановились бы и замёрзли от зависти, услышав, каким тоном приветствуют их несвежую убогую родственницу. Я сама смотрю на неё во все глаза, как будто в первый раз.
- Тётя, - говорит мой проводник по новому неведомому миру, - а вы знаете – что! все трамваи! едут! в Сокольники?!
- Все до единого?
- Все! – Махнув крылом, он показывает направление. – А нам туда не надо. Поэтому мы едем в трол-лей-бу-се! А вы – (подаётся вперёд, расширяет глаза и понижает голос до шёпота) – вы хоть знаете, куда он идёт?

Подоспевшая мама зачем-то забирает его на другое сиденье. Видимо, из опасения, что он выдаст мне слишком много здешних тайн. Пока он не улетел, я успеваю всучить ему мелкого тряпичного зайца, который давно томился у меня в сумке, ожидая, когда его освободит какой-нибудь добросердечный абориген.
- Скажи тёте «спасибо», - вздыхает мама.
- Тётя, - говорит он, - вот увидите: он только сперва будет скучать, а потом жизнь тааак закрутится – уууу, только держись!
- Не приставай ко взрослым, - вздыхает мама.

А в троллейбус тем временем втискивается рослая дама-полицейский, на ходу докладывая кому-то в телефон:
- Ну, всё, я его посадила, теперь можешь спать спокойно… Ну, как – куда? В поезд. А ты думала - куда?
Курсистка

(no subject)

Снилось, что я разговариваю с кем-то по телефону в вагоне метро, и вдруг рядом со мной оказывается контролёр и говорит: нельзя нарушать тишину, пройдёмте. Я начинаю извиниться, но он, не слушая, делает кому-то знаки, и я вижу, как сквозь толпу протискивается другой контролёр, а за ним третий... Пройдёмте, говорят они мне, пройдёмте, гражданочка. И я сперва пытаюсь возражать, а потом вижу, что у всех троих глаза совершенно змеиные – громадные, густо-медовые и с чёрной палочкой вместо зрачка. И как-то эта деталь меня убеждает, что лучше не спорить, и я покоряюсь судьбе и иду вслед за ними сквозь толпу. А вагон какой-то до невозможности длинный, и это очень страшно - идти за ними и не знать, куда и зачем тебя ведут. Но тут, наконец, двери распахиваются, контролёры высаживают меня на перрон, а сами вспрыгивают обратно, и поезд уезжает.

А я остаюсь одна на открытой платформе. Туманной, безлюдной и абсолютно чужой. На шее у меня, как у девочки Жени, висит связка баранок, а кругом – неслыханной красоты тишина, и почему-то очень понятно, что следующий поезд будет не скоро, лет этак через двести. А впереди – туман, белые крыши и синие горы, и на указателе – надписи на вдрызг незнакомом языке, и стрелки указывают во всех направлениях, и чёрт его знает, что ты найдёшь, а что потеряешь, выбрав одно из них. Но хорошо, что на шее висит связка баранок. На первое время хватит, а там посмотрим.

***

Любая колокольня восемнадцатого века сразу превращает небо в гобелен, и облака вокруг неё сами собой завиваются в барочные кудряшки. Беспредельность никуда не исчезает, но становится и до головокружения страшной, и до умиления уютной. Под таким небом хорошо было Державину писать оды и матушке-Фелице, и любимому пуделю, и Господу Богу.

А над высоткой на Котельнической - ртуть и свинец, и сама она вся в туманных строительных пеленах, как замок-призрак. Через дорогу, щебеча, перелетает стайка японцев, и вороны кричат им вслед что-то матерное с холма.

***
А я купила себе на холодильник магнитик с Иваном Грозным. Тут, пожалуй, десять раз подумаешь, прежде чем лишний раз лезть в такой холодильник.
дворик

(no subject)

Во дворах пахнет вишнями, мокрой псиной и жареными грибами. Двери отсыревших подъездов открыты и подпёрты снизу сложенными вдвое валенками. Москва, такая Москва.

Деревья ещё так свежи и невинны, а мостовая почему-то усыпана сухой листвой. Может, кто-то специально нагребает её из прошлогодних запасов, приносит в мешках и разбрасывает для поддержания репутации августа?
Один такой лист прилип к внешней стороне вагонного стекла. Всё стекло – в косых дождевых брызгах. Вагон идёт под землёй по «кольцу» и на поверхность не выходит; да и там, на поверхности – никакого дождя, только вялое солнце и гобеленовые облака. Я боюсь прислушиваться к стуку колёс, зная, что, если вслушаться хорошенько, можно услышать, как в соседнем пространстве, мимо которого мы едем, шумит ливень, мычит коровье стадо и играет гармонь.

А у людей, приникших к телефонам и слушающих чьи-то долгие монологи с той стороны, глаза бегают так, как будто они не просто слушают, а ещё и читают эти монологи, как книгу.

- Мам, время сколько? – спрашивает, ёрзая на сиденье, щекастый парень лет четырёх в мужественных зелёных штанах не с лямками, а с шикарными пижонскими подтяжками.
- Девять часов, - отвечает из-под наушников мама.
- Много, - вздыхает парень. – А нам ведь ещё йогурт есть и мультики смотреть.

Жизнь полна забот, что и говорить.
бодрость

(no subject)

В парикмахерской пахнет сиренью и перекипевшим чайником.
- А ушки мне, пожалуйста, поострее и пофигурнее, - просит кто-то на заднем кресле. Вы подумайте – при Маяковском они просили всего-навсего ушки причесать, и то тайком, а теперь, я смотрю, окончательно потеряли осторожность…

Парикмахерша мягко берёт меня за макушку и не даёт обернуться и посмотреть. Конечно, мне НЕ НАДО туда смотреть, я понимаю.

И ещё я теперь понимаю, ЧЬИ фотографии развешаны у них по стенам. А я-то ещё думала: почему у них такие лица?
И я ещё я понимаю, отчего рельеф на их стенах изнутри так страшно похож на лунную поверхность. Чтобы здешние клиенты чувствовали себя, как дома.

***

По пути на работу часто еду в одной маршрутке с дивной рыжей женщиной.
Collapse )
бодрость

(no subject)

Макароны из твёрдой пшеницы, пока их сыплют в кастрюлю, звенят, как серебро или как клавиши у ксилофона. А за окном поёт соловей, и я, возя куском сыра по подставке для чайника, принятой спросонья за тёрку, думаю: надо же, какой красивый звонок у чьего-то мобильника.

***
На остановке загородного автобуса Collapse )