Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

(no subject)

На именины друзья подарили мне Красную Шапочку из конца семидесятых. Суперская, между прочим, Шапочка - шарнирная, улыбчивая, с торжественно-узнаваемым советским лицом с мелкими, как горох, немигающими глазёнками. Господи, как же мы не любили в детстве именно вот такие глазёнки! И только теперь я вижу, что при свете лампы они сияют нежной аквамариновой иронией и вообще прекрасны, как не знаю что. И ямочки на щеках. Ну, прелесть, что такое.

Знакомое молодое поколение снисходительно назвало её «атмосфэрной».
- А почему она у тебя рядом с эльфой сидит?

- Ну... не знаю. У обеих красные колпачки. И башмаки похожие. И вообще...

Молодое Поколение терпеливо морщится и ждёт более развёрнутых объяснений.

- Ну... вот... В общем, когда Красная Шапочка собралась идти к бабушке через лес, мама ей строго-настрого наказала: увидишь эльфу – беги прочь и с ней не разговаривай. А то враз утянет в свой эльфийский круг, и будешь там всю жизнь плясать, себя не помня. У других будут семьи, дети, нормальна жизнь, а ты всё так и будешь петь под гитару, ходить на Эгладор, влюбляться в Финрода Фелагунда, или кто там у них ещё есть, и при переписи населения писать «лунный эльф» в графе «национальность».... А эльфе, когда она собиралась... тоже куда-то по своим делам, мама строго-настрого велела: увидишь человека – беги прочь и с ним не разговаривай. А то враз утянет в свой человеческий круг, и будешь там носиться, как загнанная лошадь, себя не помня. Работа – дом – семья – отпуск- - работа – дом – семья - отпуск.... и так до бесконечности. Ни радости, ни разнообразия....

Ну, вот. Пошли они обе через лес по одной тропе навстречу друг другу и, ясен перец, на середине встретились. «Ну, что – будешь тянуть меня в свой круг?» - «Дура, я что ли? Конечно, нет. А ты меня?» - «И я тебя нет».

- Давай тогда, что ль, фотки посмотрим? – подсказывает Молодое Поколение, как бы ненароком извлекая из кармана смартфон.

- Точно. Фотки... «Эх! – говорит эльфа. – А у меня, как назло, волшебное блюдечко разрядилось!» - «Так у меня яблоко есть! – говорит Красная Шапочка. - Давай щас пустим его по блюдечку и вмиг подзарядим!» И пустили они яблочко по волшебному блюдечку, и сели на поваленное дерево, и стали смотреть фотки...

- Щас, щас.... Я тебе свои последние покажу! Их тут чуток, их меньше тыщи! – радуется Молодое Поколение и косится на меня сияющим аквамариновым глазом.

Рисунок1
внутренняя мышь

(no subject)

На окраине конструктивистского квартала на Серпуховской тихой сапой вырос нелепый восьмиэтажный буржуйчик и теперь, опасаясь, что ему прилетит в глаз от местной пролетарской архитектуры, старательно под неё же маскируется. Неприметный буро-серый кирпич, псевдо-суровые геометрические формы, а под этим - неуверенная ухмылка чистенького мальчика, по рассеянности забредшего в нехорошую подворотню. Зато на парадном, как положено - амбарный замок и надпись "Вход со двора!" Ничего, впишется паренёк.

Гуляя там с Грифоном сегодня утром, вдруг не поверила ушам и поспешила на невозможный, немыслимый звук канувшего в Лету летнего ритуала. С ума сойти, так и есть - мелом расчерчен асфальт на квадратики, Манечка с Танечкой прыгают тут. И бита гремит в точности, как набитая песком банка из-под вазелина фабрики "Свобода" - не помстилось. не поблазнилось, бывает же в жизни. У Манечки волосы цвета неоновой рыбки, а Танечка прыгает, не отрывая глаз от айфона, но при этом умудряясь не наступать на запретную меловую черту. Вот они, духовные-то скрепы, а вы говорите.
дворик

(no subject)

Ходили с Грифоном прививаться от бешенства, стояли в очереди в регистратуру, разглядывали шикарный рентгеновский снимок фламинго, занимавший полстены. «Пойдём отсюда!» - вздыхал Грифон, сидя у моих ног.
- Да-да, я записала. Бублик, - говорила кому-то регистраторша в трубку. – На завтра, на восемь тридцать. Погодите, сейчас заполню карточку. Курагин... а имя-отчество?... Ах, это ваша собачка – Курагин? А вы, значит, Бублик?!
«Пойдём отсюда», - вздыхал Грифон, сидя у моих ног.

***

На трамвайной остановке свищет ветер и бренчит невидимый небесный колокольчик. Смартфоны держать холодно – пальцы мёрзнут, поэтому люди томятся и поневоле начинают рассматривать окружающий мир
- Мам! А на том балконе – какие цветы?
- Вон на том? Маргаритки.
- А почему маргаритки – это цветы, а валентинки – это сердечки?
На это есть универсальный ответ: «Шарфом рот закрой, а то простудишься». Но эта мама какая-то особенная. Терпеливая и внимательная.
- Маргаритки – это просто так, женское имя, а валентинки – это в честь святого Валентина.
Дочь уважительно хмурится, задирая голову.
- А аскорбинки? Аскорбинки в честь кого?
- Шарфом рот закрой, а то простудишься….

Девушка с парнем, дыша друг другу на руки, обсуждают планы на вечер.
- Нет, к Андрону не пойдём. Он опять будет гречневой кашей с «Бейлисом» кормить.
Я тут же представляю обливной горшок, в нём утопает в нежных пьяных сливках распаренная гречка, а из неё торчит деревянная ложка, расписанная ирландскими узорами... Нет, пожалуй, я тоже к Андрону не пойду.

Мимо нас, артистически имитируя звук приземляющейся ТАРДИС, проезжает маленький синий трамвайчик с тонированными стёклами. Звук абсолютно ТОТ САМЫЙ, у меня даже мурашки ползут по затылку. Разумеется, он не останавливается – да и кто бы сомневался.
- Это какой номер был? – интересуются, оторвавшись друг от друга, нелюбители каши с Бейлисом.
Трамвай с астматическим всхрапом исчезает за поворотом, но я точно знаю, что он БЫЛ, что я его не придумала. Если бы придумала, сказала бы, что не синий, а какой-нибудь другой. Для правдоподобия

На снимке - просто так себе трамвай, не тот самый.
DSC04524
бодрость

(no subject)

Из новогодних воспоминаний: мне девять лет, мы у кого-то в гостях, и я весь вечер влюблена в мальчика по имени Арсен, который кормит меня вафлями из невыносимо хрустящей пачки и крутит мне диафильмы про русских богатырей, проецируя их на кафельную печку. Потом, уже спустя годы, я пыталась выяснить у родителей, что это были за дом и что это был за мальчик, а они в ответ только пожимали плечами: какой Арсен, не было никакого Арсена. А как же не было, когда, к примеру, Добрыня Никитич так с тех пор и говорит в моём представлении тонким гортанным голосом и с армянским акцентом… А пока мы смотрели про Добрыню, взрослые в соседней комнате смотрели «Иронию судьбы» и, прикиньте, не знали, чем кончится, потому что это была премьера.

***
Утром первого января я видела, как двое рабочих замазывают соседнему дому фингал под нижним угловым окном. Это первого-то января, вообразите! – а говорят, что первого ездит только «скорая»…. А ещё я обратила внимание на то, что сталинские дома в нашем районе стали перекрашивать в чахлый розовый цвет, и выглядят они в этом ужасно уморительно – как наркомы в балетных пачках.

***
Пока мы с Грифоном под глумливый хохот синиц выпутывались из сугробов, на нас выскочила из-за угла стайка припорошенных снегом индусов. Разумеется, они тотчас пришли в восторг от нашей бороды, торчащей из-под капюшона, как обледенелый веник, и стали уговаривать нас согласиться на фотосессию – мол, у них в Индии никто не верит, что в России даже собаки ходят в зипунах и валенках. Мы с Грифоном, натурально, сперва попятились и оскалились, но они приняли это за улыбку и заулыбались в ответ, как на фестивале молодёжи и студентов, так что пришлось согласиться. И они так дивно радовались, пока нас щёлкали, что мы расслабились, перестали рычать и фыркать в бороду и всю дорогу домой вспоминали индийский магазин «Ганга», который когда-то был где-то между Зубовской и Смоленской. Иногда мне кажется, что он мне приснился, потому что его тоже никто не помнит. Но я-то помню, как там пахло удушливой восточной сказкой, и какие там продавались лунные перламутровые браслеты без застёжек, а ещё - тяжёлые резные шкатулки, отделанные чистым самоварным золотом. В одной из них лежал княжеский анкас, который нашёл Маугли, а в другой спал, свернувшись калачиком и злобно сопя, Рикки-Тикки-Тави, первый образец чистого сурового героизма в моей читательской биографии.
бодрость

(no subject)

Пару лет назад я посмотрела всего «Коломбо» – все сезоны, от корки до корки, ничего не пропуская и не проматывая. И всё равно по телевизору нет-нет, да и мелькнёт какая-нибудь совершенно новая, ни разу не виденная мною серия, и это так удивительно и прекрасно, что я прямо не знаю, что и думать. Серия новая, а снималась явно на заре проекта – и Коломбо свеж, как огурец, и «бабетты», клёши и виниловые пластинки на своих местах и на пике моды. А это значит, что и шестидесятые, и семидесятые, братцы мои, никуда не делись, то есть, наоборот, куда-то делись, но всё ещё есть и всё ещё идут, где-то там, за гранью, за невидимой стенкой, и там всё ещё снимают новые серии того же «Коломбо», и они, эти серии, потихоньку просачиваются СЮДА, когда время в очередной раз выходит из пазов и даёт им такую возможность.

Нет, я не хочу туда, я там уже была. Но, чёрт возьми, приятно жить и знать, что эти времена - живы. Не в качестве полуправдивых воспоминаний, сдобренных артефактами с ближайшей барахолки, а в качестве самой что ни на есть живой жизни, только немножко параллельной. Что можно прижаться ухом к стенке и услышать, как там смеются, чокаются с боем добытым чешским хрусталём и всерьёз собираются за пределы Галактики. И что, вероятно, где-то примерно там же, чуть в сторонке, снимают и новые серии старого «Стартрека». И пусть они никогда сюда не просочатся, всё равно – так отрадно думать, что где-нибудь там, за следующей стенкой, молодой коммандер Спок сдержанно жалуется молодому Леонарду Нимою на то, что капитан опять подвесил его шаттл за переднее колесо к потолку кают-компании, и из-за этого все съёмки опять коту под хвост.

Kirk_and_Spock-850x560
бодрость

(no subject)

Где-то в районе бесчисленных Рощинских проездов и тупиков кто-то регулярно разливает в воздухе валерьянку. Ничем другим я не могу объяснить то, что коты там такие весёлые и возбуждённые, а всё остальное – такое сонное и умиротворённое. Качели скрипят в такт шелесту палых листьев, собаки зевают и умильно щурятся на толстых благостных голубей. Даже рабочие матерятся так уютно и беззлобно, что это нимало не действует ни на атмосферу, ни на застрявшую между этажами лебёдку.
Может быть. здесь когда-то была священная роща

***
Грифоны, как я уже убедилась, имеют своё мнение по каждому вопросу, но всё-таки считают не лишним с вами посоветоваться.
- Лизнуть или куснуть? - обернувшись, спрашивает взглядом, когда к нам тянется мордой какой-нибудь встречный гусар.
- Да ты нюхни для начала, - говорю я.
Она вздыхает, нюхает, фыркает и делает такое лицо, что бедный гусар сникает и с повисшим хвостом углубляется в дебри газона. Воображаю, какая у нас репутация в их джентльменских кругах.

В сквериках мы часто встречаемся с девочкой Соней и темой её будущей диссертации по имени Сеня.
- Знаете, я ведь нарочно попросила не породистую, а метиса. Все породы уже изучены, а метисы все разные и ужасно непредсказуемые. За ними та-ак интересно наблюдать!

Девочке Соне лет одиннадцать, и, в отличие от метиса Сени, она так хрупка и ненадёжна на вид, что, глядя на её ручки, сжимающие поводок, мы поначалу старались быстренько раскланяться и обойти их стороной. Но потом убедились, что с объектом изучения ей, может быть, и не повезло по причине его всё-таки очень относительной непредсказуемости, а вот окрестным мелким собачонкам – скорее да, чем нет. Некоторые из них до того обнаглели, что пытаются его публично третировать и оскорблять - тоже, вероятно, в исследовательских целях. А у него такая дивная лохматая морда и жёлтые снисходительные глаза.

***
А вот таким становится Грифон, когда тьма сгущается над Гримпенскими болотами. Так что, насчёт изученности - это вы мне не говорите.

DSC03147
дворик

(no subject)

И уже совсем в темноте на нас с Грифоном выскочил кто-то мелкий, пыхтящий и блестящий. Выскочил – и замер столбиком, вытаращив глаза. Мы с Грифоном немножко струсили, но виду не подали.
- Не бойся, - сказала я мелкому. – Моя собака совершенно не кусается. Максимум, что она может сделать в такой ситуации – это то-оненько гавкнуть. И то не факт.
Мелкий завороженно кивнул и убежал в темноту, сверкая пятками. Пятки при этом не просто сверкали, а искрили и подмигивали разными огнями – жёлтыми, синими, оранжевыми.
- Мама, мам! – кричал он кому-то в темноту. – Он не кусается, это факт! Потому что его зовут Максимум!
- Вот видишь, - сказала я Грифону. – С детьми всегда надо разговаривать, как со взрослыми. Тогда они всё поймут и тебя не тронут.
- Хочу такой ошейник, как у него сапоги, - сказал мне Грифон.

***

- Эта такая болезнь, - говорит девушка на скамейке другой девушке, сидящей рядом, - Ну, когда, например, видишь в поле корову с обломанным рогом - и плачешь! При этом у тебя не ПМС, заметь!
- Да ладно, - говорит ей другая девушка. – Я вот вообще могу увидеть совсем целую корову, с рогами, с ногами… и всё равно заплакать. А хуже всего – это розовый слон во-он в том киоске, через дорогу. Зачем они делают таких грустных?
Сестра, думаю я, проходя мимо скамейки.

Дома у меня в хомячьей клетке сидит ещё одна моя сестра. При любом постороннем звуке или движении она проворно лезет вверх по прутьям, потом картинно срывается вниз, тонко, противно рыдает, ругается и сучит передними лапами. Когда я просовываю ей в клетку горошину, она непременно вскрикивает, заливается слезами и лишь затем, зыркнув на меня мокрым глазом, говорит: «у, сволочь!», вырывает у меня горошину, суёт себе за щеку и в таком виде пытается успеть меня укусить. Держать у себя дома такое зеркало и стыдно, и приятно.

Перед сном я представляю себе, как бегу по полю от грустного розового слона с обломанным рогом, и мне не до слёз и не до сна.
внутренняя мышь

(no subject)

В метро напротив меня сидели эльфы.
Он – довольно крупный для своей расы, кряжистый и хмурый - а кожа нежная, как у девушки, и эти их средиземские интонации, узнаваемые с полтона. А по ней видно, что она уже не совсем эльф, излом бровей уже не тот, да и улыбка совершенно женская. И вот они сидят, такие дивные, все в фенечках и рюкзачках, и чертят на пергаменте план будущего квеста.
- А вот здесь кровать поставим – смотри. А тумбочку сюда передвинем.
- Спохватился, ага. Я её вчера уже передвинула.
- Ты? Двигала тумбочку?!
- А что такого-то?
- Не, ну, посмотрите на неё – «чётакова»! Ты, вообще, соображай, что делаешь! Какие тебе сейчас... тумбочки?
Она смотрит на него из-под чёлки и покусывает губу. До чего оба хороши – сил нет. И дорога им, похоже, предстоит долгая.

***
Бабушка и внучка идут по дорожке к детскому садику; у обеих задумчивые невыспавшиеся лица. У бабушки в свободной руке сумка с торчащими из неё лиловыми тряпичными ушами, внучка держится свободной рукой за хвост перевёрнутого мамонта – крепко и горько, как за нить Ариадны.
- ...А потом… в общем, всё хорошо было потом. Они поженились, усыновили племянников….
- Позенились?
- Ну, да. А как же? Поженились, котят усыновили, взяли кредит, построили дом…. Завтра будет новоселье, на всю улицу веселье. Тили-бом, тили-бом….
Вот так и выращивают фикрайтеров, - думаю я.

***
- Представляешь, - хвастаюсь я перед одним своим восьмилетним знакомым, - там, где я родилась, вообще не было никакого интернета.
- Вы, значит, не в Москве родились? – уточняет он и морщится, силясь представить себе эту невозможную глухомань.
- В Москве. Но в шестьдесят седьмом году.
Он опять морщится, силясь понять, в чём подвох. Потом проясняется лицом:
- А! Это тогда было, когда его ещё не обнаружили!

Не «ещё не изобрели». И даже не «ещё не открыли». Ещё не обнаружили.

Божемой, они же и вправду свято убеждены в его абсолютной объективной реальности. Конечно, он, как мирный атом, как палочка Коха, существовал ВСЕГДА, сам по себе, в воздухе, в пространстве, в атмосфере. А потом мы научились его распознавать, отлавливать и использовать в собственных интересах. И как знать, может быть, они, думающие так, не так уж и неправы.

***
А мне между тем предстоит месяц в деревне. Интернет там всё ещё дикий и неуловимый, поэтому счастливо всем оставаться, буду скучать. Обещаю по возвращении чаще сюда наведываться, а то совсем забросила свою жежешечку, свинья такая. А, как справедливо говорят в народе, не в лайках счастье, а в задушевной беседе.
Всех вас люблю, правда! Не шалите тут.

DSC02822
бодрость

(no subject)

В промежутке между двумя пробуждениями меня преследовал здоровенный лохматый пёс. Когда я попыталась скрыться от него в автобусе, он вздохнул, сморщился и полез за мной в открытые двери. А там примостился у моих ног, ухмыляясь и сладко воняя морозом и псиной. Я посмотрела в его жёлтые глаза и увидела там своё грядущее – и сожранных хомяков, и загнанного на люстру Грифона, и обгрызенный угол в прихожей, и обглоданные детали паркета на осквернённом ковре, и останки похищенной из супа курицы, и много чего ещё. Но всё это не имело значения, потому что он меня уже удочерил, и с этим всё равно ничего нельзя было поделать. И весь автобус притих и смотрел на меня с сочувствием и завистью, а я думала: блин, ну, что ж теперь.

А утром Грифон Николь дулась на меня и не разговаривала до самого завтрака. Я давно подозревала, что она подсматривает мои сны. А я что-то проснулась такая злая, что полдня ходила во внутреннем наморднике. Очень неудобная штука – мешает не только кусаться, но и хватать всякую дрянь со стола в буфете.

***
- Ты представляешь – у меня слёзы совершенно не солёные! Это ведь плохо, да? Наверное, какая-то болезнь – не может же быть, чтобы просто так….
- Они солёные, Кать. Я же пробовал вчера. Солёные. Ещё какие солёные.
- Ага! А сам вчера говорил, что они сладкие!
- Ну, так одно ж другому не мешает….

Ангел, думаю я, идя впереди них и не решаясь обернуться - вдруг и правда ангел, а я тут пялюсь и завидую. Неудобно.

А у метро какой-то марсианин просит деньги на билет до Марса. Только, мне кажется, он всё равно не улетит, даже если наберёт. Как-то по лицу его видно, что он уже прижился.

***
На стареньких Малдера и Скалли так хорошо и грустно смотреть. Не потому что они старенькие, а потому что эти игры им уже не в кайф, да и от прежней неутолённой нежности не осталось ни тени, ни капельки. И всё, что вокруг них происходит – до такой степени глупо и нереально, что почти похоже на правду. Помните, у Джека Лондона - «Когда боги смеются»? Вот это про них, прямо в точку. И как-то заново понимаешь, почему Пеппи и Карлсон – настоящие, а Мио, мой Мио придумывает себя сам, сидя на скамейке в холодном парке. У настоящего чуда не бывает привкуса горечи; как только он появляется – всё, пиши пропало. Оно, как те слёзы, может быть и солёным, и сладким, но горьким и пустоватым – нет, это уже не чудо, а назидательная новелла.

Но дракон-оборотень, не знающий, что такое ипотека, но чувствующий инстинктивную необходимость её выплачивать – хорош. И проститутка-транссексуал, звезданувшая его сумочкой по рогу и ничуть не удивляющаяся тому, что по городу бегает нечто ребристое, зелёное и в трусах – это да, это очень, очень аллегорично.

***
А март, как удрал из-под стражи, так почти и не скрывается. Сегодня утром захожу в читальный зал - а он сидит на залитом солнцем стеллаже и болтает ногами. Прелесть. Так бы и ущипнула за толстую морозную щёчку.
дворик

(no subject)

День похож на полупрозрачный кварц: если посмотреть сквозь него на солнце, видны только мутный блин, прожилки и радужные разводы. Возле приоткрытого колодца сидят темнолицые люди в оранжевых куртках, курят и что-то едят из промасленного пакета, передавая его по кругу.

Из-за угла прямо на них вываливаются два мелкобуржуазных элемента интеллигентного вида. Обычно такой вид у них бывает только к вечеру, но сегодня как бы праздник, и поэтому он у них уже с утра.
- Муж-жики! – кричит один из них людям в оранжевых куртках. – Кто-нибудь из вас это... знает, кто такой Булгаков?
- Знаем, - меланхолично отзывается самый пожилой из них, протягивая пакет соседу. – Писатель. А что?
- А что он написал? – не унимается мелкобуржуазный интеллигент.
- «Мастера и Маргариту», - отвечает тот, которому передали пакет, заглядывает туда и качает головой.
- Ч-чёрт! – сокрушается мелкобуржуазный интеллигент и, оступившись, но всё-таки удержав равновесие, вынимает из кармана купюру и пытается всучить её своему спутнику, который в это время тоже занят удержанием себя в вертикальном положении и потому довольно рассеян. – Держи! ... Ну, держи, говорю... Выиграл – значит, бери!....
- Им! – машет рукой спутник. – Д-дай им! Раз они... знают...
- Спасибо, мужики, не надо, - улыбается им, как детям, человек в оранжевой куртке. – Нет, правда, не надо - мы нормально зарабатываем, оставьте себе.

А мой Грифон тем временем шарится в палой листве и морщится. Она, листва-то, уже и впрямь не та, что в октябре, и пахнет не пряностями, а веником. Ну, ладно, ладно - сухим букетом в гримёрке у старой примадонны.

***
- Ой, смотри, - говорит девушка парню, – яблоки кто-то высыпал на газон!
- Да не высыпал, - хмыкает парень. – Они просто с дерева нападали.
- Ой, точно – с дерева, а я и не подумала! – радуется девушка. – Смотри, смотри! И конфеты! Вот здорово!

Ни тени иронии в хрустальном восторженном голоске.

***
Твёрдый женский голос из темноты чужого подъезда:
- Всё-таки, как бы узнать, какая сволочь вытирает ноги о наш коврик?
- А что? – (другой голос, сочувственный и тоненький). – Много грязи натащили?
- Да нет, ничего такого, грязь как грязь... Но я же вижу, что это грязь НЕ НАША!

Мы с Грифоном ставим уши торчком и устремляемся к тёмному проёму, чтобы успеть взглянуть на эту реинкарнацию Шерлока Холмса, но дверь захлопывается перед нашими носами, а мы не знаем кода.

На газоне перед домом стоит мальчик и кричит в телефон:
- Нас-тя! Выходи за меня за-муж!... Ну, ладно, ладно, во двор-то хоть выходи....